— Так, — сказал Светличный, выслушав верхового. — И сколько же их было?
— Пастушонок только троих видел — они спускались на конях в урочище. Но все они непременно там: где появился хоть один волк, там и всю стаю ищи!
— Далеко отсюда?
— Да верст тридцать пять будет. Как раз за Марусиной могилой начинается то урочище.
— Хорошо, — с удовлетворением проговорил Светличный и, взглянув на верхового, который просто шатался от усталости, приказал: — Ты, голубь, вот что: катай в сельсовет и отдохни, пока мы тут соберемся. А вечером вместе и двинемся — ты покажешь дорогу. Доберемся к утру, как ты думаешь?
— Да… если все на конях…
— Все… Нам бы только до рассвета попасть туда, а днем он от нас никуда не убежит.
Двинулись в путь, как только начало смеркаться. Намеренно выехали из села в противоположном направлении, чтобы сбить со следа, если вражеский глаз выслеживает их. И только когда отъехали верст пять и село утонуло в степной мгле, Светличный свернул направо и прямо по пашне, по не паханной еще с осени стерне, а то и по высохшему в человеческий рост бурьяну, рысью повел свой отряд на запад.
Рядом с ним скакал гонец, привезший весть о Гайдуке, немного дальше горбился в седле Ганжа, а позади них стучали, копытами лошади бойцов и комбедовцев. Стучали копыта, звякали стремена, скрипели седла — люди мчались в ночь молчаливыми, загадочными призраками, мчались на запад, держали путь к светлой полоске в небе у самого горизонта, которая постепенно суживалась, просто на глазах таяла, — скакали, стараясь догнать солнце. А оно, веселое и лукавое, скрылось все же от них, чтобы обежать Землю кругом и вынырнуть утром с другой стороны, засветить им в спину, засмеяться: «Ага, поймали?»
Только утром всем этим людям будет уже не до солнца. Не до солнца, не до неба, не до сырой земли.
До Марусиной могилы добрались затемно. Перед бойцами отряда в степи поднялся высокий темный курган. Пусто было вокруг, только ветер шуршал сухим, прошлогодним ковылем да высокий крест, широко раскинув руки, взмахивал длинными рушниками, будто кого-то призывал к себе или с кем-то прощался.
Сколько лет этому кургану и этому кресту — никто, наверно, не мог бы теперь сказать. За какие подвиги неизвестная Маруся удостоилась такой чести — этого высокого кургана, такого высокого, какие насыпали когда-то запорожцы любимым своим рыцарям или скифы своим сановным вождям, — тоже никто не знал и не ведал. А вот не забывают люди Марусю, не обходят ее могилу ни старые, ни малые, а девчата тайком приходят к ней в темноте и вешают, вяжут на почерневший от времени дубовый крест вышитые рушники: замоли, мол, сестра, перед богом наши вольные и невольные грехи.
Теперь к Марусиной могиле подъехали другие молельщики. Приблизились и, спешившись, закурили, пряча в рукавах рдеющие огоньки цигарок. Холодный предутренний ветер наседал со всех сторон, выворачивал полы шинелей, свиток, пиджаков, сыпал горячими искрами, если кто-нибудь неосторожно подносил ко рту цигарку, и люди невольно сбивались в кучку, чтобы сохранить хоть немного тепла. Каждый испытывал то нервное напряжение, которое охватывает человека перед боем, даже Светличный чаще, чем требовалось, затягивался цигаркой, вдыхая терпкий табачный дымок.
Наконец он не выдержал, подозвал гонца, спросил:
— Далеко еще отсюда?
— Версты три, — почему-то шепотом ответил тот, будто его мог услышать кто-нибудь из банды Гайдука.
— Овраг глубокий?
— Там такая пропасть — и дна в ней нет.
— Умгу…
Федор Светличный в последний раз затянулся цигаркой, которая в этот раз даже зашипела на губах, бросил окурок на землю, затоптал каблуком, прошелся туда-сюда, что-то обдумывая. И все, кто курил, тоже перестали сосать цигарки; кто бросил окурок на землю, а кто погасил его о ладонь и спрятал за обшлаг рукава или в карман: «Когда кончится бой, тогда и докурю!» Только теперь бойцы отряда по-настоящему ощутили опасность, угрожающим холодом веявшую из глубокого оврага, и каждый про себя молил: «Хоть бы скорее светать начало!» — потому что нет ничего хуже, как стоять и ждать — неизвестно чего и неизвестно откуда.
Это понял, должно быть, и Светличный, он подозвал к себе Ганжу и велел ему забрать с собой всех комбедовцев и половину бойцов отряда и уйти в засаду.
— Возьми и гонца, пусть выведет вас на другой конец оврага. Заляжете там — и ни гугу! Мы их прямо на вас и погоним… Да объезжайте подальше, чтоб не спугнули прежде времени!
— Ладно, — ответил Ганжа и вскоре подался со своей группой в темноту.