Лошади простучали копытами, позвякали сбруей и исчезли в ночи, будто и не было их, — все поглотила степь в своей беспредельности. А те из отряда, что остались на месте, теснее сбились в кучку, подставляя ветру обтянутые шинелями спины.
Через некоторое время темнота сгустилась еще больше, — казалось, она стекалась в эту неглубокую балку со всего степного простора, — а ветер как бы немного утих. Ярче засияли, догорая, звезды, только сияние их почему-то не осветило неба, а еще резче подчеркнуло нависшую со всех сторон черноту. Стало как будто еще холоднее, и Светличный вдруг почувствовал, как на его лицо, на руки мелкой пылью стала оседать роса: вот-вот начнет светать.
И рассвет не задержался в пути. Вначале он прорвал тоненькую щель у самого края земли — как раз у них за спиной, на востоке. Прорвал, заглянул в нее светлым глазом, а потом медленно, с усилием, расширил ее и выпустил красного петуха клевать яркие зерна, рассыпанные в небесном просторе. И чем выше взбирался тот петух, чем пышнее распускал свой павлиний хвост, тем меньше звезд оставалось в небе, да и само оно бледнело, раздвигалось, становилось выше и выше, готовясь к встрече с солнцем.
Но Федор не стал дожидаться восхода солнца — рассыпал веером свой отряд, повел быстрым аллюром на запад, туда, где ждала их жаркая схватка с бандой.
Уже перед самым оврагом, по данным разведки, должен был скрываться Гайдук. Светличному бросился в глаза лесок, и только Федор успел подумать о том, что надо бы прочесать его, как оттуда прозвучал выстрел, тонко и жалобно над головой просвистела пуля.
«Низко, гад, целился: рикошетом пошла!» — привычно подумал Федор, натягивая поводья.
Жеребец, всхрапнув, выгнул шею дугой и начал злобно грызть стальные удила, затем боком-боком пошел вперед, а из леса, как бы немного подождав, снова треснул выстрел, и еще одна пуля пропела, оборвав свою струну возле уха Светличного.
«Вот теперь уже лучше!» Только успел это подумать Светличный, как из лесочка сыпанули такие частые и дружные выстрелы, что все завыло, затрещало, застонало вокруг, засвистели пули, навевая тоскливый холодок на сердца бойцов.
Где-то сзади раздался болезненный вопль, стукнулось о землю чье-то тяжелое тело. Федор быстро оглянулся: на земле бился смертельно раненный конь, подмяв под себя убитого всадника, а бойцы отряда, застигнутые врасплох, повернув коней задом к лесу, дружно взмахивая локтями, в панике отступали.
— Стой! — заревел Светличный, не в силах вынести такого позора.
Бойцы будто и не слышали яростного крика Светличного. Да и как тут услышишь, если к винтовочным выстрелам присоединился пулемет и машет несущим смерть веером, подметая прошлогоднюю стерню. Всадники почти приникли к конским шеям, все быстрее и быстрее откатывались назад.
— Стой!! — С посеревшим от ярости лицом Федор изо всей силы огрел плеткой своего черта, послал его вдогонку за отрядом, и конь пошел наметом, только комья земли взлетали до неба из-под горячих копыт. Бешеным карьером обогнав беглецов, Светличный повернул коня навстречу им и, привстав на стременах, поднял вверх плетку, молчаливый и страшный, кинулся на них в атаку.
Хлестнул плеткой направо и налево по согнутым спинам, даже клочья летели во все стороны, и уже не только пули, но и смерть была не так страшна беглецам, как взбесившийся от ярости Светличный, который сейчас не остановится — засечет, разорвет на куски каждого, а завернет их назад!
— Назад, гад, назад!..
И рраз, рраз плеткой по головам.
— Смерти испугались, гады?! Так я вам… Туда вашу… в печенку!..
И вжик, вжик по пригнувшимся спинам.
Светличный добился своего — бойцы остановили разгоряченных коней, повернулись лицом к противнику, засевшему в лесу. А Федор, не давая им опомниться, уже вытанцовывает впереди на злющем жеребце, рвет саблю, взмахивает ею.
— Са-абли-и из ноже-ен!.. В ата-ку-у… рысью-у… марш!
И всхлипнул от не нашедшей выхода злости.
Снежной лавиной, огненным вихрем мчались бойцы отряда Светличного за своим командиром. Взмахивали острыми саблями, раздирали рты в грозном кавалерийском: «Да-ешь!» — и уже не могли остановить их ни пуля, ни деревья в лесу, и сама смерть ничего не могла поделать с ними: чмокнет бойца в лоб огненным своим поцелуем так, что мозги брызнут из-под фуражки, а всадник летит, а всадник не падает, не опускает сабли, и все еще светится в его стекленеющих глазах живое, не убитое: «Даешь!»
Вот уже затих, захлебнулся в предсмертной конвульсии ручной пулемет, хрустнул деревянный приклад его под кованым конским копытом, и сам пулеметчик, сраженный острою саблей, лежит рядом, охватив ладонями рассеченную голову, будто хочет соединить обе части, но это ему никак не удается. Все реже и реже звучат выстрелы, только мелькают кони между деревьями, да слышится жаркое дыхание людей, да раздается предсмертный вопль бандита, когда острая сабля, конника безжалостно вопьется в его тело. Вот уже и не стреляют больше бандиты, бросают винтовки, швыряют наганы — и давай бог ноги! Да разве убежишь, разве спрячешься между редкими дубами на этой ровной местности? И уже вылавливают их красные конники, гонят уцелевших мимо разбросанных, не остывших еще тел бандитов, изрубленных в страшной кавалерийской атаке.