— Где Гайдук?.. Где Гайдук?.. — лютует Светличный, тесня жеребцом пленных, а они жмутся в кучку испуганной овечьей отарой, пытаются спрятаться друг за друга от яростного гнева всадника. — Упустили старого волка!.. Проворонили, прозевали, с… недоношенные…
Федора обжигает злоба, а еще больше грызет досада: в скольких боях с белыми ни бывал, в какие только схватки ни кидался — всегда оставался целехонек, а тут на тебе, ранило! И пускай бы рана была от какого-нибудь настоящего бандита, ну, хотя бы от того вон, что волком посматривает из-под косматых бровей, в бороде прячет лютою злобой налитые уста, — а то ведь ранил мальчишка, сопляк, у которого еще молоко на губах не обсохло. Вишь, стоит, хлопает светлыми ресницами, вот-вот заплачет: «Дядечка, простите, больше не буду!»
— Что ж ты, сучий сын, галифе мне продырявил? — наезжает на него Светличный. — Вот прикажу содрать с тебя кусок кожи на латку, будешь знать почем фунт лиха!
— Товарищ командир, да ты же ранен?! — воскликнул один из бойцов, заметив кровь на штанине.
— Сам знаю, — уже спокойнее сказал Светличный и, морщась от боли, осторожно слез с коня. — А ну, хлопцы, у кого есть бинт?
И пока бойцы, положив командира на разостланную шинель, перевязывали ему рану выше колена, — слава богу, что пуля в мякоть попала, а по кости, должно быть, только черкнула, не пробила крепчайшую кость! — пока бойцы колдовали над Федоровой ногой, он подозвал к себе своего «кума», который совсем обмирал от страха, и повел с ним неторопливый разговор.
— Как тебя звать?
— Федько…
— Тезка?.. Что же ты, тезка, до сих пор не научился как следует стрелять? В голову, в голову надо стрелять!
Федько, опустив русоволосую голову, виновато молчал.
— Всыпать бы тебе плетей, чтобы в будущем целился лучше, так у тебя и так вон поджилки трясутся… Эх ты, бандит! Какой же ты у лешего бандит, если стрелять не умеешь?
Тезка еще ниже опустил голову.
— Сколько тебе лет? — после паузы спросил Светличный: ему только что подняли ногу, чтобы получше перевязать ее, и он сжал зубы и вытер сразу вспотевший лоб.
— Восемнадцать, — шепотом ответил Федько.
— Вишь, совсем сосунок! — Светличный забыл, что сам он в восемнадцать лет тоже носился с саблей на коне. — Ну, и что мне теперь с тобой делать?.. Поведут тебя, брат, в трибунал, а оттуда дорога короткая: к стенке — и точка… Отец, мать есть?
— Мать… Отца убили на фронте.
— У белых небось воевал?
— Нет, еще в царской…
— Так что же мне с тобой делать? — снова спросил Светличный, спросил не столько парня, как самого себя: ему жалко стало этого тезку. — Знаешь что? — уже веселее проговорил Светличный, и парень впервые поднял голову, с надеждой взглянув на командира. — Вон тот крест видишь?.. Да не туда, дурень, смотришь, правее смотри!.. Видишь теперь?
— Вижу.
— Так бери ноги в руки и мотай туда, пока цел… Ну, чего стоишь?
— А вы не стрельнете?
— Чеши, чеши… Светличный еще никому в спину не стрелял! Ну, кому говорю!..
Парень вздохнул, несмело пошел, то и дело оглядываясь на бойцов, и, отойдя на некоторое расстояние, побежал что есть духу, пригибая голову, бросаясь из стороны в сторону, чтобы, не дай бог, не подстрелили.
— Ату его! Ату! — закричали, заулюлюкали, засмеялись бойцы вслед парню.
Пригнувшись, он бежал по полю, словно испуганный заяц, и трудно было, глядя на добродушные, улыбающиеся лица бойцов, представить себе, что совсем недавно они беспощадно рубили сплеча, с яростью подминали конями, втаптывали в землю своих врагов.
Светличный тоже смеялся, провожая взглядом комическую фигуру парня, но тотчас помрачнел, нахмурился, вспомнив про Гайдука, который непонятным образом сумел ускользнуть из его рук. Полжизни не пожалел бы Светличный, только бы узнать, где сейчас Гайдук.
А Гайдук и его младший сын Микола лежали в небольшой лощинке по ту сторону Марусиной могилы, остужая разгоряченную грудь о прохладную весеннюю землю.