— Не слыхать? — время от времени спрашивал отец — к старости он стал хуже слышать.
Сын прижал ухо к земле, прислушался, задержав дыхание.
— Не слышно.
— Слава богу! — обрадованно перекрестился Гайдук, до сих пор все еще не веривший, что им удалось уйти от преследования.
А были ведь, можно сказать, у смерти в зубах!
Гайдук видел, как погиб его старший сын Петро. Налетел на него конник, словно из самого пекла выскочил: весь в черном, и конь под ним черный, только красная фуражка горит, как жар. Петро стрелял в него, но, должно быть, дрогнула у сына рука — не попал. А всадник вздыбил коня, словно играя, взмахнул саблей и разрубил Петра сверху донизу — будто не живой человек был перед ним, а глиняный столбик.
Свет померк в глазах Гайдука при виде этого. Заскрежетав зубами, он прицелился в убийцу сына, дважды щелкнул курком, и дважды винтовка дала осечку. И завыл, зарыдал Гайдук, впившись зубами в кору дерева, под которым лежал, а младший сын, дрожа как в лихорадке, дергал его за рукав, просил:
— Тату, пошли!.. Тату, бежим!
Перебегая от дуба к дубу, прячась за их толстыми стволами, проскочили мимо конников, выбежали из леса и балкой бросились к Марусиному кургану. Бежали так, что сердце замирало в груди, и только за курганом Гайдук остановил Миколу, который мчался впереди, как охотничий пес:
— Стой… не могу…
И упал на землю.
— Тату, что мы будем делать?
Гайдук грыз соломинку крепкими желтыми зубами, хмурился, сдерживая слезы, закипавшие на глазах: «Эх, Петро! Не сохранил тебя бог!»
— Слышите, тату?
— Что такое? — будто спросонья, хрипло спросил Гайдук.
— Делать что будем дальше?
— Делать?..
Старик куснул соломинку раз, куснул другой, пожевал и выплюнул.
— Будем, сынок, за границу бежать.
— За границу?! — удивленно переспросил сын.
— За границу… Тут нам теперь не будет жизни. Земля под ногами будет гореть…
Сын помолчал, свыкаясь с мыслью о том, что надо бежать за кордон, спустя немного времени спросил:
— А домой когда зайдем?
— Домой?
— Эге ж… С матерью попрощаться… Надо же?
— Дурень! — вскипел вдруг старик. — Дурак набитый! Попрощаться, попрощаться!.. Там небось Ганжа со своими голодранцами уже все глаза проглядели, выслеживая нас, ждут не дождутся, когда мы к нему в силок попадемся, а ты — попрощаться!.. — И затем совсем другим, надломленным голосом растроганно произнес: — А мать, сынок, простит… Простит мать… — Уже не стесняясь теперь сына, дал волю скорби: провел грязным скрюченным пальцем под глазами, вытирая желтые слезинки.
У Миколы задрожали губы, он уткнулся лицом в локоть и долго так лежал, вдыхая горьковатый, влажный запах земли, а Гайдук уже разглядывал небольшое «сонечко» — божью коровку, которая неизвестно откуда приползла, взобралась к нему на руку и застыла, накрывшись красным жупанчиком.
— Вишь, ожила, согрелась, — заговорил он, с непривычной нежностью прикасаясь кончиком пальца к живой капельке, которая сразу поползла, подгибая под себя рыжие волоски на руке Гайдука. — Комашка… тварь бессловесная… тоже жить хочет, — бубнил он умиленно, осторожно направляя ползущее «сонечко» на конец пальца. — Лезь, глупенькая, не бойся…
«Сонечко» всползло на кончик пальца и заметалось, будто старалось увидеть, высоко ли отсюда падать, а потом замерло, повернувшись черненьким рыльцем к солнцу.
— Как маленькие дети поют: «Сонечку, лети до сонця», — вспомнил Гайдук, и комашка будто только и ждала этих слов, выпустила из-под красного панциря прозрачные слюдяные крылышки, затрепыхала ими и сорвалась с пальца, полетела прочь ярким веселым шариком.
— Домой полетела, — сдавленным голосом проговорил Микола.
— А где ее дом? — печально спросил старик.
Двое взрослых провожали глазами неожиданную весеннюю гостью до тех пор, пока она не исчезла из виду, не растаяла в светлом степном мареве. А потом, усталые, угнетенные, снова опустили головы на землю и задремали, пригретые солнцем, которое все выше поднималось в небе…
— Тату, кто-то бежит!
Гайдука так и подбросило с земли.
— Где?
— Да вон… прямо на нас…
Теперь увидел и Гайдук — от Марусиной могилы, изо всех сил размахивая руками, бежал в их сторону какой-то человек. Микола, выхватив из-за пазухи наган, положил вороненое дуло на локоть, стал целиться, но Гайдук сердито ударил его по руке.
— Ты что, дурень?!
— А что?