Потом затих, замер, только ветерок шевелил на затылке светлые волосы да, тихонько булькая, вытекала из уха кровь.
— Тату, зачем?!
Безумными, полными ужаса глазами смотрел Микола на неподвижное тело Федька, на небольшую лужицу крови, от которой поднимался красноватый дымок, обтекавшую уткнувшееся в землю лицо. И, упираясь ладонями в землю, он отодвигался от нее все дальше и дальше, на самый край лощины.
— А ты что же, хотел, чтобы он нас выдал? — волком вызверился на сына старик. — Теперь такое время: не ты его, так он тебя!.. Вишь, командир его отпустил. А может, как раз для того, чтобы он выведал, где мы с тобой скрываемся, да и навел на наш след?
Сын молчал, изо всех сил сжимая челюсти, чтобы не стучали зубы. Гайдук же перекрестился, задрав к небу лицо.
— Вот и привелось на свою душеньку невольный грех принять… И говорил же ему, и упрашивал: «Пойдем, Федя, с нами!» Так не захотел, глупый, довел до греха! Неисповедимы пути твои, господи, не знает человек, куда он идет и что с ним случится…
Повздыхав и помолившись, Гайдук перевернул убитого на спину (он любил во всем порядок), отер травою кровь с лица, осторожно смежил веки на светлых, полных мучительного недоумения глазах Федька, сложил на груди руки с измятой травой меж судорожно сведенными пальцами — жалко, что свечечки нет, свечечку бы покойнику, — и снова с набожным видом задрал лицо к небу, вознося молитву за душу новопреставленного раба божьего Федора.
А вечером, когда степной простор окутали сумерки, когда поля, леса и овраги, все добрые и злые следы человеческой деятельности утонули в глубокой тьме, когда и само небо закрылось тучами, следя за тем, чтобы ни одна звездочка не глянула вниз, на землю, Гайдуки оставили свое временное ненадежное укрытие и отправились в далекий путь на запад.
Они шли из ночи в ночь, каждое утро залегая в оврагах и балках, в зарослях кустарника, хлестали их проливные дожди, били холодные ветры, обжигало солнце и мочила роса, и страх беспрерывно хватал беглецов за пятки.
Терзал их и голод. На осунувшихся лицах с заострившимися скулами глубоко запали глаза, горевшие тревожным лихорадочным огнем, щеки заросли грязной щетиной, — это уже были не люди, двое страшных бродяг, встретишься с такими на безлюдной дороге — от страха помрешь.
Питались они тем, что удавалось украсть на хуторах (села они обходили стороной) либо отнять у одиноких прохожих.
Как-то встретили они пастушонка — сорвали с него сумку с едой, тут же разодрали ее, вырывая друг у друга из рук, хватали еще теплые картофелины и ели прямо с кожурой, а парнишка, освободившись от сумки, с перепугу убежал куда глаза глядят, и еще долго потом его водила мать по знахаркам — выливала испуг.
А Гайдук, спохватившись, заволновался:
— Как же мы его упустили?.. Наведет, чертенок, на след, видит бог, наведет!
В другой раз, когда остановились передневать в небольшом, густо заросшем орешником перелеске, Микола проснулся от чьего-то голоса. Вскочил, поднял наган, готовый к защите, но чужого рядом не было, только отец, протянув к кустам руку, сладко причмокивал языком и тихонько звал:
— Мань… мань… мань…
Микола похолодел от страха: ему показалось, что отец сошел с ума. Но тут затрещали, закачались ветки, кусты раздвинулись, и к ним вышла корова, доверчиво потянулась к отцовой руке влажною мордой.
— Мань… мань… мань… Иди сюда, мань, — продолжал отец подзывать животное. Взял одной рукой за рога, а другой, ласково похлопывая корову по обвислой шее, провел ладонью по ее боку. — Стой так, стой.
Осторожно обошел ее, наклонился, пощупал рукой полное, уже набрякшее вымя с тугими сосцами.
«Не доить ли ее тато собрался? — подумал Микола, и в нос ему так и шибанул запах парного молока, а живот схватила судорога. — Так не во что же!»
Но отец и не собирался доить корову. Присел возле нее, широко расставил ноги, ненапоенным годовалым телком присосался к одному сосцу. Корова повернула голову, беспокойно дернулась, переступая, поставила острое копыто на отцову ногу (сапоги, ложась спать, отец снял). Отец отшатнулся от коровы, выпустив изо рта сосок, зашипел, изо всех сил толкнул кулаком корову в бок, у нее даже загудело внутри, и животное, снова переступив, поставило копыто уже на другую ногу.
Гайдук свечкою встал возле коровы, весь задрожал от невыносимой боли. Микола на четвереньках пополз по траве, задыхаясь от смеха, старик же, злобными толчками прогнав проклятую тварь, прыгал то на одной, то на другой ноге, проклинал на чем свет стоит и корову и ее неведомого хозяина.