У Тани из глаз брызнули слезы, румянец стыда обжег ее лицо, и она уже без колебаний, уже не раздумывая, грех это или не грех, искренне, от всей души перекрестила склоненную перед ней светлую головку, надела на нежную девичью шею черненький шнурочек.
Схватив Танину руку, Олеся поцеловала ее, как поцеловала бы руку матери, и Таня вдруг почувствовала себя много старше этой влюбленной дивчины, впервые подумала, — нет, даже не подумала, всем своим протестующим существом поняла, что страх, который охватывал ее каждый раз, когда она оставалась наедине с Оксеном, этим вдвое старшим, гораздо более опытным по сравнению с ней человеком, страх, гасивший в ней малейшие искорки протеста, лишавший ее смелости и воли, — этот страх исчез, больше не вернется к ней. Будто за эти несколько минут, пока она благословляла Олесю на богом и людьми запрещенное замужество, Таня во всем сравнялась с Оксеном: и в жизненном опыте, и в непреклонности, и даже в возрасте.
И еще подумала она о том, что рано или поздно, а уйдет отсюда, уйдет от Оксена, от Ивана, уйдет из этого дома, который душит, сковывает, угнетает, закрывает от нее весь мир. Когда это случится и как — она не знала. Знала только, что долго так жить не сможет.
Когда же к ней зашел попрощаться брат и, виновато отводя глаза, заговорил о том, что он, мол, оставляет ее на муки здесь, она с незнакомым, серьезным видом перебила его: «Я все знаю, не надо», — обняла, привстав на цыпочки, поцеловала, легонько толкнула в грудь: «Иди».
Простившись со всеми, Федор выехал тотчас после обеда. Как только хутор скрылся за горизонтом, Светличный свернул с дороги в неглубокий овраг, разнуздал жеребца и пустил пастись. До вечера оставалось еще много времени, и Федора разбирало нетерпение: что угодно, только не ждать. И он ходил взад-вперед по оврагу, сбивал плеткой прошлогодние, пересохшие стебли травы, кусал губы, сердито поглядывая на небо.
Время, словно пушистый котенок, игралось с солнцем, катило его, подталкивая лапкой, на запад, а порой останавливало, и тогда оно надолго повисало на одном месте, назло Светличному.
Но всему приходит конец, пришел конец и нестерпимому ожиданию Федора: чуть только стемнело, он вскочил на коня и поскакал назад к хутору.
Остановился под вишенником, прислушался. Во дворе было тихо, все будто вымерло, только в доме еще светились окна. Но вот и в них погас свет, и Федько привстал на стременах, вслушиваясь в тишину. Конь тихонько пофыркивал, мотал головой, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, и его нетерпение передавалось Федору, усиливало его волнение. Ему уже казалось, что Олеся раздумала, как вдруг стукнула дверь (этот стук отозвался в его сердце) и через двор, выбеленный ярким светом луны, висевшей прямо над головой, огромной, круглой, глупой, охваченной ненужным любопытством, через широкий двор, через казавшийся бесконечным дворище пробежала тоненькая сгорбленная фигурка с большим узлом за спиной.
Федора словно ветром сдуло с коня, он кинулся навстречу по вишеннику, схватил дивчину в объятия, прижал так, будто боялся, что Олеся раздумает.
Не выпуская ее из объятий, Федько молча повел Олесю к коню. Подсадил, подал узел, вскочил в седло и сам одной рукой прижал Олесю к себе, другой нетерпеливо дернул за повод, и конь понес их навстречу неведомому будущему, к которому они рвались оба, не задумываясь о том, каким оно окажется.
Еще по дороге к хутору, после стычки с Протасием, Федор обратил внимание на стожок перепревшей соломы, сиротливо стоявший посреди широкой степи, оставленный каким-то нерадивым хозяином на растерзание ветрам, дождям и снегу. Стожок осел, потемнел, расползся, так как, очевидно, не раз «занимали» из него солому проезжавшие мимо крестьяне, но Федору и не требовалось особенной роскоши, и, доехав до стожка, он свернул с дороги, погнал коня через поле.
— Федя, куда ты?
— Молчи! — сказал Федько, прижав ее к себе так, что у нее заболела грудь.
Олеся, предчувствуя недоброе, охваченная страхом, дернулась, завалилась на сторону. Конь всхрапнул и понес. Федор, стиснув зубы, злобно рванул за уздечку, остановил коня возле стога, соскочил, подхватывая дивчину на руки. Перед глазами у нее качнулось небо, разбежались испуганные отары звезд.
— Федя, что ты делаешь?! Ты же обещал!.. Федя, не надо!
Она забилась в его объятиях, бессильно затрепетала под его бешеными поцелуями…
Цыганским шатром прикрыла их ночь. Темными клочьями расползались в небе тучи, угольками раскиданного костра дотлевали звезды. Сумерки, серым пеплом присыпавшие землю вечером, теперь сгустились, потянуло холодом, над оврагами и буераками начал подниматься легкий белый парок — сонная земля дышала тысячами ртов, отдыхая после долгого, переполненного трудовыми заботами весеннего дня.