— Федя, как же так?
— Не ной.
— Ты же клялся… обещал обвенчаться… в церкви, с батюшкой.
— Глупая ты, глупая! Какой же я буду коммунист, если пойду под венец к попу?
— Так зачем же ты клялся?!
— Затем, что ты бы не поехала… И перестань плакать…
Наступило долгое обиженное молчание. В глубокой ночной тишине слышалось только, как пофыркивает конь, щипля молодую сочную траву, позвякивает пустыми стременами.
— Федя…
— Ну что? — Голос его звучал лениво, даже сонно.
— А бог?
— Бога нет, — глядя прямо в небо, ответил Федор.
— А люди?! Что люди скажут?
— А людей пускай черти заберут!
— Что ты такое говоришь, Федя!
— Замолчи!
Он снова обнял ее так, что кости захрустели, закрыл уста жарким поцелуем…
Разбитая, сломленная лежала Олеся с открытыми глазами возле Федора — он уснул, положив ей голову на плечо. Смотрела вверх, и небо светило ей глазами Федора, нависало над ней его смоляным чубом. И постепенно обиду и боль в ней сменила глубокая нежность к Федьку. И не было уже для нее во всем свете никого роднее, чем он, этот недавно совсем чуждый ей человек.
Она лежала, боясь шевельнуться, чтобы не потревожить его сон, а вокруг совершались уже новые деяния природы: откуда-то из туманных высот ночной птицей опустился ветер, повеяв прохладой, — и тотчас все ожило, задвигалось, заструилось. А ветер продолжал дуть неизменно, неутомимо, и Олесе казалось, что кто-то большой и темный схватил землю в руки и стал пить из нее ночную темень большими и жадными глотками.
Федор вздрогнул, потянулся, извиваясь всем телом, заморгал, глядя на Олесю сонными глазами.
— Ты чего?
— Ничего.
— Не замерзла?
— Нет.
— А отчего не спала?
— Тебя караулила.
— Чтобы не украли?
— Чтобы ты не простудился.
Только теперь Федько заметил на себе ее теплый платок, и в нем шевельнулось нежное чувство к ней.
— Чудные вы, бабы, — молвил он, обнимая Олесю.
Олеся страстно приникла, припала к нему, стала ласкать его непокорные волосы, целовать его небольшую, но сильную руку. А он, немного удивленный этим горячим взрывом чувства, еще крепче прижал ее к себе и уже не грубо, а скорее ласково повторил:
— Чудные вы, бабы!..
— Ты не бросишь меня? — немного погодя спросила Олеся.
— Да куда же тебя денешь?
— Гляди… А то и бог и люди тебя проклянут.
Федор ничего не ответил. Потянулся еще раз, порывисто вскочил, пошел ловить жеребца. А Олеся смотрела ему вслед и думала, что придется ей всего испытать в жизни с этим беспокойным, горячим как огонь муженьком!
Перевод А. Чесноковой.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
С тех пор как Олеся сбежала с Федьком, мало что изменилось на хуторе Ивасюты. Все шло, как от деда-прадеда заведено, и никакие революции да катаклизмы, глухими отзвуками докатившиеся даже сюда, не задели крепких корней, которые пустил глубоко в землю род Ивасют.
Еще совсем недавно Оксен был тише воды, ниже травы. Со страхом просыпался, со страхом и ложился. Все ждал, что вот-вот придет со своими комбедовцами Ганжа и выбросит его из собственного двора на все четыре стороны. Клал на стол для показа, для чужого завистливого ока, такую буханку хлеба, что ее страшно было и в руки взять, — ость на ости, отруби на отрубях. Следил за тем, чтобы на столе не осталось и крошки другого, белого хлеба, который украдкой ели Ивасюты: а вдруг кого-нибудь принесет в дом нечистый, кто-то заскочит невзначай…
Для этого и пса держали на привязи. Не пес — медведь. Оскалит клыки — так смертью и повеет! Рявкнет осатанелым басищем — душа стынет! На что уж свои, и те остерегались становиться к зверю спиной. А Таня… О Тане нечего и говорить! До сих пор не может забыть, как расправился новый сторож с гончей собакой одного охотника, который забрел напиться воды. Пока гость благодарил хозяина за вкусную водицу, Ивасютин рыжий черт по-своему угостил его гончую — налетел, подмял, рванул за горло, и она боком-боком пошла, поливая горячей собачьей кровью утоптанный снег, а потом зашаталась и упала, гася в стекленеющих глазах жестокое зимнее солнце.
Хозяин несчастной гончей ветром вылетел из хаты. Прицелился, выстрелил в душегуба, который ярился на цепи, поднимаясь на толстые лапы, но господь не допустил, дробь пролетела стороной, а выстрелить второй раз помешал Иван. Выбежал из конюшни, наставил на разгневанного охотника выпачканные навозом вилы: попробуй еще раз — так и повиснешь! Охотник плюнул да и выскочил, бедняга, со двора: будьте вы прокляты с таким гостеприимством!