Таня так и не могла привыкнуть к этому, уже второму сторожу, потому что первый, которого два года тому назад привез Оксен, не прижился в их дворе. То ли потому, что Иван отрубил ему хвост, то ли еще какая горькая обида терзала собачью душу, только в ту же ночь новый поселенец перегрыз толстый ремень из сырца и махнул, горемычный, к прежнему хозяину.
Оксен запряг Мушку и, бранясь, поехал за беглецом. Вернулся только перед вечером: беглец-неудачник лежал связанный, как пленник, — хоть тотчас под нож.
— Привяжи на цепь, а то снова убежит, — приказал Оксен старшему сыну. — Будто у меня только и дела, что ездить за тридевять земель!
Увидев Ивана, пес зарычал, задергал окровавленным обрубком хвоста.
— Видишь, помнит! — рассмеялся Иван.
— Еще бы не помнил!
Как в этот раз удалось освободиться черному бунтарю, одному богу известно. «Не обошлось без нечистой силы», — рассматривал Оксен неповрежденную цепь, лежавшую возле будки. Рассердившись, кричал он на сына, а тот даже не пытался оправдываться: ведь хорошо помнил, что надежно привязал за кольцо, еще и подергал, проверяя!
— Снова пропал день! — сокрушался Оксен, запрягая Мушку. — И надоумил же меня черт взять эту нечистую силу, прости, господи, меня, грешного!
Привез беглеца еще раз. Теперь уже привязывали вдвоем — отец и сын. Протянули защелку в кольцо, прикрутили проволокой.
— Теперь только зубилом можно перерубить. Подохнет — не отвяжется!
Тогда пес принялся грызть цепь. Грыз днем и ночью с каким-то безумным упорством, только зубы трещали, и этот беспрерывный лязг железа никому не давал покоя, от него становилось жутко.
Таня выносила страдальцу еду — он даже не подходил к миске.
Оксен кричал на пса, но он словно оглох.
Иван несколько раз избивал его палкой, вырывал из крепко сжатой пасти цепь, но тоже ничего не добился.
Пес грыз и грыз, стирая зубы, раня десны, оставляя кровавую пену на звеньях цепи, точно это железо было его смертельным врагом и ему оставалось или перегрызть окровавленные звенья, или погибнуть.
Наконец Оксен не выдержал. На него подействовало не столько жуткое звяканье, сколько Танины слова. Еще раз запряг Мушку, бросил упрямца на телегу, повез к прежнему хозяину. Проще было бы отпустить, пускай бы сам бежал или подох по дороге, — так ведь деньги за него уплачены, ведь за деньги приобрел его, а не за какое-то там спасибо!
Хозяин долго не хотел принимать пса обратно, а тем паче возвращать деньги. Оксен устрашал его богом, хозяин напирал на совесть. Все-таки победил бог, хотя и пришлось Оксену понести убытки из-за отрубленного хвоста. «Ведь я вам давал собаку как собаку, а вы возвращаете черт знает что, даже стыдно смотреть!»
— Два рубля отрубил дурным топором! — упрекал Оксен Ивана, распрягая Мушку.
— Так разве же я знал!..
— А голова на плечах для чего?
Иван ничего не ответил. Изо всех сил дернул Мушку за уздечку, выводя из оглобель.
— Подергай, подергай мне! — погрозил Оксен. — Ишь какие умные стали, отцу уж и слова сказать нельзя!
До вечера не разговаривали друг с другом. Иван все время хмурился, пряча от отца сердитые глаза, Оксен обращался к иконам: видишь, боже, какие нынче дети пошли?
Только за ужином Иван первым нарушил тяжелое молчание:
— Что же, так и будем без сторожа?
— Тебя привяжем. — Обида на сына перекипела, улеглась, и он тут же добавил: — Завтра, если бог даст хороший денек, съездим к одному хозяину…
— А у него что, собачий питомник? — перебил отца Иван.
— Иван! — обжег непокорного сына осуждающим взглядом Оксен…
Вскоре во дворе Ивасют появился новый сторож — Бровко.
Этот не грыз цепь, не порывался удрать домой, как сел на цепь, так и начал наводить порядок. В первый день разорвал на куски кота. Ивана загнал в угол между кладовой и хлевом, зажал его так, что тот едва отбился от него лопатой. А вечером прокусил Алешке, который вынес ему поесть, руку.
Оксен даже не рассердился, увидев окровавленную руку сына. Хлопнул слегка Алексея по затылку, незлобиво сказал:
— Чего, дурак, лез? Не видишь, какие зубы!
Этому псу Иван уже и не собирался отрубить хвост. Потому что, пока такого схватишь за хвост, он и ногу тебе отгрызет! Вон как смотрит краснющими глазами! Вишь как оскаливает покрытые пеной клыки! Не зря хозяин сказал, чтобы остерегались, пока пес немного привыкнет. «Потому что шел вчера соседский Николай в новом галихве, чтобы похвастаться перед моей девкой… Все лето зарабатывал на это галихве, бедняга… Шел да и не дошел: у самого порога набросился на него этот дьявол да и полатал галихве сзади и спереди. Да так же, проклятый, постарался, что побежал парубок домой — весь иконостас на виду! Только поясок и уцелел, да кусок штанины над сапогом…»