— А кто же тогда у вас батрачил, если не Христина?
— Так она же моя родственница! — чуть не плачет Оксен. — Жена у меня тогда родила… надо же было кому-то помочь ей!
— А мы своим не очень-то помощников берем! — наседает на Ивасюту Приходько. — Вон моя… Еще и пот не высох после родов, а она уже за серп — и в поле. Чем же моя хуже вашей? Потому что не училась в гимназии, как легкий хлеб есть?
— Так то же панская кость! — насмешливо пробасил кто-то у порога. — Куда уж там нам, неотесанным…
— Панская кость! Ких… ких… ких… — неизвестно над чем смеется дед Хлипавка. — И скажут же люди!
— Что же, спасибо и за это, — тихо говорит Оксен. Брови у него дрожат, а под густыми пшеничными усами подергиваются уголки губ. — Шел я сюда с открытой душой, надеялся…
— И зря надеялся! — резко оборвал Ганжа. — Не для того мы свою кровь проливали, чтобы вот таким, как ты, врагам нашей власти, руку протягивать!
— Какой же я враг?
— Классовый!
— Это, стало быть, как на этой картинке, что в газете видел, — вмешивается дед Хлипавка. — С обрезом на боку да еще и со здоровенными зубами. А под ней так и написано: классовый враг, тоисть кулак…
— Где же у меня обрез?
— Да разве я говорю, что это вас нарисовали, Оксен! — тотчас нашелся что ответить дед Хлипавка. — То, видать, не из нашего и уезда, потому что на нем картуз городского хвасона. А у вас вон и картуз не такой…
Ганжа нетерпеливо машет на деда рукой, снова поворачивается к Ивасюте, сурово говоря:
— Вот что, Оксен… Советская власть дает тебе возможность жить — сиди и не рыпайся. Хотя я, честно говоря, давно бы вот таких, как ты, с корнем повырывал бы. Чтобы и на расплод не осталось!
— Благодарю и за это, — с горечью повторяет Оксен, оборачиваясь к крестьянам, надеясь найти у них поддержку. — Вот ты, Иван, разве не приходил ко мне когда-то занимать зерно, чтобы дожить до нового? Или ты, Микола, не снимал заискивающе передо мной шапку, увидя меня еще за три версты? А разве ты, Федор, не набивался мне в сваты?.. Так почему же вы все молчите? Скажите что-нибудь!
Но Иван, Микола, Федор сидят, словно их подменили. Один делает вид, что никак не зажжет цигарку, другой стал застегивать пуговицу, а она, проклятая, не лезет в узкую петлю, а Иван смотрит на Ивасюту так, будто у Оксена действительно такие зубы, как на рисунке в газете, да еще и обрез, нацеленный в его, Ивана, бедняцкое сердце.
— Пусть бог нас рассудит! — бросает словно в пустоту Оксен и выходит из сельсовета.
В сенях долго ищет щеколду, а вслед ему злорадно повизгивают заржавевшие, испокон веку не смазываемые петли. И Оксену так захотелось хлопнуть изо всех сил этими сельсоветовскими дверьми, что на руках даже мускулы напряглись, но он сдержал себя, по старой привычке призвав в свидетели бога: «Господи, прости мне все мои прегрешения, как я прощаю врагам своим все мои муки!» — и тихо прикрыл дверь.
Шел через село, по узкой, извилистой улице, мимо плетней, ворот, перелазов, мимо дворов с хатами, кладовыми, овинами, садами, и было у него такое чувство, словно оказался в чужой, неведомой стороне, словно все люди, все живое убежало, спряталось от него, чужого пришельца, а теперь следит за ним сквозь щели полными недоверия глазами. И Оксен не мог скрыть от этих недобрых всевидящих глаз всего, что творилось у него на сердце: был словно на ладони, был ярко освещенный солнцем, был как голый.
Только оказавшись в поле, немного пришел в себя Оксен. Остановился, снял картуз, вытер горячей, сухой ладонью вспотевший лоб, подставив порывистому весеннему ветру пылающее лицо. Ветер охлаждал его голову и щеки, холодил грудь, но не мог унять обиды, которая жгла сердце, хватала за горло, била в виски горячей темной кровью.
Не мог!
И тут чуть ли не впервые после того, как Олеся убежала с хутора, Оксен недобрым словом вспомнил свою сестру, а вместе с ней и озорного брата своей жены. Прежде если и переживал из-за непутевой сестры, то лишь потому, что она, нарушив обычаи, невзирая на бога и людей, убежала с этим бродягой — необрученная, невенчанная, покрытка покрыткой.
Долго Оксен не забудет стыда, который пришлось ему испытать во время богослужения вскоре после побега Олеси с хутора. Как только он вошел в церковь, все тотчас повернулись в его сторону, словно не тот вероотступник, а он, Оксен Ивасюта, увел девушку из родного дома! Стоял — боялся оглянуться, молился — прислушивался к злорадному шепоту кумушек, который звучал над его головой, злыми гадюками заползал в уши. «Вон он…» — «Вон, кума, вон! Святые да набожные, а что вытворяют!..» — «В тихом болоте, кума, в тихом болоте…» Стискивал зубы и ловил себя на том, что вместо молитвы проклинал сестру и Федька.