Оксен только крякнул, но ничего не сказал. Таня постояла-постояла, вызывающе глядя на мужа, который, снова устремив свой взгляд на иконы, беззвучно шевелил губами, и неожиданно спросила тоненьким, как бывало в детстве, когда ее обижали, голосом:
— Тебе жалко, да?
Но Оксен, очевидно, понял, что творится с женой, ибо ничего не ответил, а только слегка помахал растопыренными пальцами: не мешай, разве не видишь, что сейчас мне не до земных дел!
Таня, уложив спать Христину, вернулась в светлицу.
Оксен еще не спал, хотя уже забрался под одеяло. Наспех пробормотав молитву, Таня легла с края, стараясь не прикасаться к телу мужа: это у нее уже вошло в привычку.
Лежала на спине, утомленная домашней работой, которой не было ни конца ни края, которая тянется изо дня в день, месяцы и годы серой, однообразной лентой… И чем усерднее Таня будет перебирать натруженными руками эту ленту, не щадя сил, тем ближе будет подползать к ней печальный тот дом, в котором она наконец обретет покой.
Таня лежала и глядела усталыми, глубоко запавшими, окаймленными синими кругами глазами в белый низкий потолок, а ее большой живот поднимал вверх одеяло, — там настойчиво билось, готовясь к появлению на свет, ее первое дитя. Оно ни с чем не хотело считаться, упорно стуча в стены материнского лона, порываясь к злым и добрым людям, к злым и добрым деяниям, чего ему не обойти и не миновать на коротком или долгом жизненном пути.
Таня прислушивалась к этому требовательному твердому комочку, который зародился в ней от нелюбимого, насильно данного ей мужа, и она не испытывала светлой, трепетной радости от будущего материнства, которая пронизывает каждую женщину, помогает ей переносить ужасные родовые муки. Она испытывала только страх перед этим неизвестным, которое неумолимо надвигалось, приближаясь с каждым днем, с каждым часом. И темное, тяжелое, печальное предчувствие неминуемой смерти…
Однажды Таня попросила Оксена:
— Когда я буду рожать, привези мою маму. Я хочу умереть у нее на руках.
Оксен тогда сильно разгневался, сказав, что произносить такие слова большой грех, устрашал ее богом, но Таня не могла себя перебороть и все умоляла, чтобы он поехал за матерью, когда она будет рожать.
Второй раз она разбудила его ночью.
— Смотри, если я умру, не обижай моего ребенка. Я и с того света не буду сводить с него глаз.
Серьезно обеспокоенный, Оксен собирался уже вести жену в церковь и заказывать молебен, чтобы очистить ее голову от греховных помыслов, но Таня больше не заводила с ним разговора об этом…
Оксен все еще ерзал рядом. Очевидно, что-то мучило его, не давало уснуть и в конце концов заставило сказать:
— Таня, ты не спишь?
Теперь он повернулся к ней лицом, дышит прямо в ухо.
— Не сплю, — холодно ответила Таня, повернув к Оксену голову, и посмотрела на него. Смотрит так, словно впервые увидела рядом с собой этого чужого, незнакомого ей мужчину.
Могильной скорбью веет от тусклого света лампады, от невыразительных лиц богов и святых, от немых темных углов и черных окон, от белого, напоминающего саван одеяла, поверх которого лежат Танины руки. Словно за окаменевшими окнами, во всем мире не осталось ничего живого — все вымерло, все истлело и рассыпалось в прах. Да и они уже давно не живые по-настоящему: лежат, ведут никому не нужный разговор.
— У тебя ничего не болит?
— Ничего.
— А почему же ты такая?
— Такая, как всегда.
Равнодушные, холодные ответы Тани способны хоть кого заморозить, вывести из себя. Оксен давно бы уже умолк, повернулся бы к жене спиной, если бы не то, что тревожило его, не давало ему покоя. И Таня прямо спрашивает его:
— Говори, что тебе надо. Потому что мне очень хочется спать.
Оксен начал издалека: вот какие нынче дети, как трудно их воспитывать, держать в повиновении перед старшими, в страхе божьем, как легко испортить их, потакая им.
— Что я твоим детям! — перебивает его Таня. — Что я для них!
— Не о них, Таня, не о них речь, — быстро отвечает Оксен и снова изворачивается вокруг да около, пока Таня не начинает понимать, что речь идет о Христине.
«Ведь оно еще малое, глупое, неразумное, его надо держать в повиновении и строгости; не следует его баловать, ведь мы, Таня, должны заменить ей родителей…»
— Отобрать подушку? — презрительно спрашивает Таня, не спуская с мужа глаз.
— Какую подушку? — нарочито удивленно спрашивает Оксен.
— Ту, из-за которой стонал, когда молился!
— Пусть тебя бог простит, если ты такое могла подумать! — оскорбленно захлопал глазами Оксен.