Однако Таня в этот раз не дает ему спрятаться за бога:
— Так забрать подушку? Забрать?..
Оксен, ошеломленный таким неожиданным взрывом, не нашелся сразу что ответить.
— Только тогда и я лягу рядом с Христиной на лавке! Без твоих подушек и кожухов!..
Несколько дней Оксен вздыхал, обращаясь к иконам: «Видишь, боже, что мне приходится терпеть!» — разговаривал смиренным, тихим, как у больного, голосом. А в воскресенье, возвратившись из церкви, подошел к жене:
— Прости меня, Таня, если я чем-нибудь провинился перед тобой!
— Бог простит, — заученно ответила Таня.
Спустя неделю, когда Христина немного освоилась в новой среде, Ивасюты собрались в гости к отцу Виталию. Таня давно уже хотела повидаться с сестрой, но Оксен все откладывал поездку. «Вот найдем наймичку, тогда и поедем. На кого же мы оставим хозяйство?»
Выезжали на рассвете. Оксен еще с вечера приготовил мешок крупчатки, три куска толстого, в две ладони, сала: на рождество закололи десятипудового кабана, едва выволокли из хлева.
Было серое, окутанное облаками утро. Протаптывая выпавший за ночь снег, Алешка побежал открывать ворота, а Иван шел рядом с санями, с хмурым видом слушая отца.
— Последи за бычком, — приказывал Оксен, сдерживая кобылу. — Что-то он вчера слюну пускал. Не приведи бог захиреет!.. Да когда будете носить сено, не раструшивайте его по дороге. А то после вас хоть стог складывай…
— Это Алешка, — перебил Иван.
— А ты для чего? Слава богу, уже и меня перегнал, женить пора…
— Еще что?
Оксен даже передернулся от такой неучтивости сына, но сдержался. Тем более что Таня шепнула на ухо:
— Скажи, чтобы не обижали Христину.
— Девочку, смотрите мне, не обижайте, — послушно повторил Оксен, готовый угодить жене. — Она еще не привыкла как следует, так ты рукам воли не давай. Слышишь, Иван?
— Да слышу, — нехотя ответил тот, глядя куда-то в сторону.
— Ну, оставайтесь здоровы.
— Поезжайте с богом.
И, не дождавшись, пока отец с мачехой скроются с глаз, Иван набросился на Алешку, который по глупости решил кататься на воротах:
— Ты что, ворота хочешь поломать? — Да трах брата кулаком по затылку.
Алешка так и полетел лицом в снег.
— Поплачь мне, поплачь! Я тебе не отец, мигом соплю собью! А ну, иди за сеном, — слышишь, вон скотина ревет голодная!
Войдя в дом, набросился на Христину:
— Спала, что ли? Почему до сих пор хата не подметена? Это тебе не свинарник!
Вечером Иван начал собираться на гулянье. Надел новые юфтевые сапоги со скрипом, чтобы слышно было за версту — хозяйский сынок идет, а не какой-то голодранец! Набросил на плечи короткий кожушок, надел набекрень высокую шапку (этой шапке сейчас цены нет, целое состояние на голове, а не шапка!), зачесав перед этим на лоб смоляной, как воронье крыло, чуб. Постоял перед маленьким, вделанным в стену зеркалом, поводил широкими плечами, поиграл суровыми бровями, которые изгибались над молодыми блестящими глазами, и довольно улыбнулся.
Зимний вечер встретил Ивана чистым небом. Тучи неизвестно куда исчезли. Было морозно, звездно, тихо. Иван вышел по плохо наезженной, заснеженной дороге на бугорок, и перед ним, выглядывая из-за высоких сугробов, замелькали далекие огоньки.
На подходе к селу к Ивану присоединились еще трое парней из хуторов, и все они вместе настороженно зашагали по улице. С той поры как появились хутора, между хуторскими и сельскими парнями непреодолимой стеной залегла вражда. Не раз и не два сходились они в кулачных боях, поливая кровью утоптанный снег или поднятую пыль, а когда входили в раж, выдергивали из плетней колья. И так бывало, что ни одного кола в плетнях не оставалось. Выйдет хозяин утром после такого побоища на улицу и за голову берется, проклиная парней:
— Леший бы взял этих парубков! Чтобы им руки скособочило, весь плетень поломали!
Хуторские шли на гулянье в село, а сельские — на хутора, как солдаты во вражеский стаи, только толпой, чтобы дать отпор. А если поймают одного, изобьют так, что будет почесывать ребра, бедняга, до новых веников. Или свяжут руки за спиной, набьют полные штаны жгучей, как кипяток, крапивы и отпустят домой: беги, парень, и не оглядывайся! И мчится, несчастный, галопом, и уже не думает ни о гулянье, ни о посиделках, ни о кареоких красавицах, которые вскружили голову и заманили в сети…
— Куда пойдем? — спросил Иван, когда уже прошли большую часть улицы.
— К Хвеське. Она вчера свежей самогонки сварила.
— А деньги у кого есть?
— А мы в долг.
Непьющий Иван, поколебавшись, согласился: не хотелось отставать от компании. Свернули в ближайший переулок и направились к самогонщице, которая ухитрялась гнать святую водицу так, что еще ни разу не попалась. У нее, кстати, была и «нейтральная территория»: кто бы к ней ни пришел, пили тихо и мирно, а старые счеты сводили уже на улице. А кто затевал драку в хате, Хвеська тотчас учила уму-разуму — била толстой скалкой по голове, — и смутьяну было уже не до драки.