Только на околице села Иван остановился, присмотрелся, присел: кто-то бежал прямо на них. Парни перескочили через плетень, притаились, стараясь разглядеть, кого это несет нечистая сила. Узнали по шапке, фронтовой, со светлым верхом, да по длинной шинели. Только у одного человека во всем селе были такие шапка и шинель, и вот он бежал прямо на них, услышав, очевидно, отчаянные вопли мужиков.
Иван, забыв обо всем на свете, подогреваемый местью и ненавистью, вскочил, стал выдергивать из плетня кол…
Девушка, еще летом часто снившаяся Володе, постепенно завладела его горячим комсомольским сердцем, до конца преданным мировой революции. И, сказать бы, была бы какой-нибудь заморской павой, о которой люди потом скажут: «Хотя и шею свернул, зато с хорошего коня. С такого и упасть не жаль!..» А то ведь девчонка как девчонка: бровки, и носик, и губы, и глаза — все как положено в шестнадцать лет. Да разве у других девушек нет этого? Есть, ей-богу, есть, и живут к тому же ближе, а эта забралась на дальний хутор, за семь верст, утаптывай, Володя, глубокий снег зимними ночами, меси, Володя, мягкий чернозем осенью, словно каторжник, да еще и остерегайся, чтобы никто не увидел, не разнес худую славу по всему селу.
И месит Володя липкую грязь, утаптывает Володя глубокий снег, идет Володя на хутор, а там ждет его, спрятавшись за овин, чтобы, не дай бог, не заметили родители, эта некомсомольская девушка.
— Володя, ты?
— Да, я…
Подходит не спеша, так, словно шел мимо да и заглянул случайно, услышав голос девушки, и подает руку. Марийка робко тычет ему свою ладонь (никак не научится, ведь испокон века парень не подавал руку девушке!), глядит на Володю сияющими, ясными глазами.
— Как ты дошел?
— Да как… — отводит в сторону глаза Володя. — Снегу в этом году… Все овраги занесло: как вскочишь — прямо с головой!
— Давай я тебя хоть обтрушу… — Голос Марийки дрожит от нежности.
— Не надо, я сам, — хмурится взволнованно Володя. Снимает шапку и начинает смахивать снег с фронтовой отцовской шинели.
— Ты не озяб? — беспокоится Марийка, не сводя с Володи преданных глаз. — А то, может быть, пойдем в сени? — решается она на отчаянный шаг. — Отец и мать уже спят…
Володю тотчас бросает в жар. Он хорошо знает, что делают в темных сенях и овинах парни с девушками! Но разве он не поклялся бороться с этими буржуазными пережитками, с этой дикостью, порожденной предрассудками? И, стараясь не глядеть на Марийкины обольстительные губы, говорит, что ему хорошо и тут.
— Как знаешь, — немного обиженно говорит Марийка. Поднимает вверх лицо, ловит глазами мечтательный свет звезд. — Смотри, Володя, какие сегодня яркие звезды!
— На мороз, — солидно отвечает Володя.
— А может, на чью-то любовь?
Володя смущенно откашливается, зачем-то снимает шапку, потом снова надвигает ее на самые глаза: несказанно прекрасное сейчас у Марийки лицо, освещенное то ли звездами, то ли месяцем, то ли каким-то вдохновенным чувством! И он, чтобы как-то побороть свое смущение, начинает рассказывать Марийке о сельских новостях: о Ганже, о недавнем собрании, о своих комсомольских делах.
— Скорее бы нам открыть сельский клуб. Очаг культуры… А то что — сойдутся на посиделки, обнимаются, целуются, противно смотреть!.. Нет того, чтобы почитать какую-нибудь политическую брошюру, газету, послушать лекцию…
Потом он умолкает, несколько удивленный тем, что Марийка не говорит ему ни слова в ответ. Стоит глядит в степь, словно ждет еще кого-то. Тогда Володя достает часы, бряцает крышкой, долго смотрит на циферблат, стараясь разглядеть, который час.
— Мне уже пора.
Марийка молчит.
— Так я пошел.
Марийка словно и не слышит.
Володя дергает девушку за рукав:
— Ты слышишь? Я ухожу!
— Ну, иди, — как-то равнодушно отвечает Марийка.
Теперь очередь обидеться Володе. Решительно надвигает на лоб шапку и сухо бросает:
— Тогда до свидания.
— До свидания, — мертвым эхом звучат слова девушки.
— Так я уже пошел…
Володя переступает с ноги на ногу, утаптывает снег, наконец, совсем обидевшись на Марийку, поворачивается к ней спиной и уходит со двора.
— Володя!
Володя вздрагивает от неожиданности: девушка, точно привязанная к нему, идет за ним. То ли ясный месяц ее заколдовал, то ли звезды наворожили, только Марийка сегодня сама не своя: стоит глядит на него большими глазами, глядит так, что Володя, окончательно растерявшись, снова снимает шапку, словно собирается молиться.
— Ты же завтра… придешь? — спросила она. И вдруг стремительно обняла его за шею, прильнула своими холодными, твердыми губами к его раскрытым устам.