Заскрипела калитка, промелькнула фигура, — только что была тут Марийка, и уже нет Марийки! Лишь синие тени таинственно бродят по заснеженному полю да бесстыдный месяц открыто насмехается над Володей. А он, ошеломленный, даже не догадался догнать ее. Стоял с непокрытой головой под звездным небом, и ему казалось, что все это привиделось. Что не было ни Марийки, ни ее неумелых губ… Потрогал свои губы, словно проверяя, не оставила ли Марийка на них что-нибудь, потом натянул шапку и подошел к двору.
Долго стоял под воротами, надеясь, что Марийка выглянет в окошко и еще раз выйдет к нему. Но Марийка, видимо, и не собиралась подходить к окну: темные окна смотрели на Володю таинственно и даже несколько насмешливо. Он радостно помахал им рукой и пошел домой.
Уже на околице села не выдержал, побежал, широко размахивая руками. И когда увидел перед собой вздыбленную фигуру, которая неожиданно выросла слева, возле плетня, с высоко поднятым колом в руке, не успел даже испугаться…
Засвистел кол, блеснуло-хрустнуло что-то в голове. Володя полетел в черную пропасть, которая разверзлась у него под ногами…
Иван еще стоял, бессмысленно водя глазами. Пришел в себя только тогда, когда перетрусившие парни перепрыгнули через плетень на улицу. Швырнул кол и сам перескочил через плетень.
Володя лежал лицом вниз, выбросив далеко вперед руки, словно тянулся за шапкой, которая чернела поодаль на снегу. «Убил!» — и у Ивана стали подкашиваться ноги. Схватился за плетень, огляделся — вдоль улицы перепуганными зайцами скакали дружки. «Убегают, гады! Бросают!..» Заскрежетал зубами, оттолкнулся от плетня, бросился следом за ними.
Пока догонял дружков, немного пришел в себя, даже стал сожалеть, что не снял у этого нехристя часы. Часы ведь золотые, им и цены нет! А так — кто-то наткнется, «попользуется»…
Остановились за селом, на холме. Постояли, со свистом втягивая в разгоряченные груди холодный воздух. В селе было тихо. За ними никто не гнался, никто не кричал. Умолкли даже мужики, — очевидно, охрипли.
— Смотрите же! — предупредил Иван. — Ляпнет кто — все в допр сядем!
На следующий день Иван ходил сам не свой: ему все казалось, что вот-вот ввалится во двор милиция. Под вечер умышленно послал Алексея в село за керосином.
— Да у нас же еще есть!
— Поговори мне, поговори! — кричал сердито на брата, которому не хотелось на ночь глядя идти за керосином. — Да разузнай, что там люди говорят.
Алешка вернулся, когда уже совсем стемнело. Дул на побелевшие от холода пальцы, сквозь слезы жаловался:
— Разве в такой мороз кого-нибудь посылают! Сам бы пошел…
Если бы это в другой раз, он дал бы Алешке подзатыльника или надрал бы уши. А сейчас нетерпеливо спросил:
— Что там слышно?
— Кто-то выхреста колом оглушил… Хорошо, что кол был полугнилой, не тяжелый… А то, говорят, богу душу отдал бы!..
У Ивана сразу отлегло от сердца. Повеселев, он незлобиво прикрикнул на скулившего брата:
— Чего, дурак, дуешь! Опусти руки в холодную воду — сразу отойдут…
Потом велел Христине подавать ужин. Повернулся лицом к иконам, начал креститься и, садясь к столу, уже довольно подумал: «А того выхреста хорошо проучил! Будет знать, как при всех кулаком называть!..»
Родители приехали только на третий день, хотя Оксен и обещал не задерживаться. За хлопотами и заботами оба забыли, что отец Виталий именинник — исполнилось тридцать пять лет. Хорошо, что захватили муки да сала, это теперь самый дорогой подарок, ведь не мед, ох не мед сейчас священникам, при новой, безбожной власти!
Всюду закрывают церкви. Сбрасывают на землю колокола и — страшно подумать! — святые кресты. Выгоняют духовных пастырей из сел. Делают из соломы и тряпья чучела апостолов и с бесовскими песнями, с нечестивым криком носят их по улицам в религиозный праздник, а потом обливают керосином и сжигают. Да еще и приплясывают вокруг, взявшись за руки, услаждают дьявола. А потом описывают все это в газетах, призывая и других отрекаться от всякой веры, глумиться над ней.
Гонение на веру коснулось и отца Виталия. Церковь, правда, не закрыта, и из села его не выгнали, хотя и тут нашлись горлохваты, готовые поднять руки на духовную особу. Но, слава богу, смута не коснулась всех: прихожане отстояли. Только пришлось отдать церковный дом, в котором жил отец Виталий с женой.
Дом этот построили еще при царе, вместе с церковью. Не пожалели ни кирпича, ни железа — возвели роскошные хоромы из пяти комнат, с кладовыми и кухней, с большими окнами, с просторными подвалами, чтобы было где сохранять щедрые людские «подаяния». Отгородили и двор — не двор, а дворище, — чтобы было где прогуляться батюшке после богослужения. Посадили сад, построили сарай, чтобы было где поставить выезд, не хуже, чем у священников других приходов, а возможно, и лучше. Чтобы набожные прихожане могли похвастаться перед прихожанами соседней церкви: «Да разве у вашего батюшки выезд! Черт знает что такое, а не выезд!.. Вон наш! Наш как едет, земля под ним дрожит! В такую бричку сам Илья не постыдился бы сесть!..» Не забыли и о кладовой, и о коровнике, и о свинарнике, и о кошаре, чтобы было где держать то, что мекает, бекает, мукает, гогочет, кудахчет, веселя сердца богомольцев. Ибо хоть у самого и скотинки той всего — кот на печурке да паршивая, низкорослая, как коза, корова, зато всегда есть возможность уколоть чужих прихожан: «А что, видели, как наши батюшки живут!..» Знай, мол, наших да грызи себе ногти от досады!