И хотя революция, а потом гражданская война хорошо прошлись метлой по таким дворам, как у отца Виталия, все же ему обижаться на бога причин не было. По крайней мере до недавнего времени, пока председателю комбеда, матросу-инвалиду, который пришел с гражданской войны с пустым рукавом, заткнутым за пояс, с красным бантом на бушлате, с маузером в деревянной кобуре и бескозырке с двумя черными лентами, надвинутой на брови, так что только глаза светились пронизывающе и весело, пока этому представителю новой власти не пришло в голову открыть в селе школу.
Однажды он явился на поповский двор, сбивая широким, как Черное море, клешем зеленый спорыш. Взошел на крыльцо, постучал в дверь, спросил встревоженную матушку, можно ли войти. Держал себя несколько бесцеремонно, а вместе с тем и вежливо. Когда Зина попыталась было прикрыть дверь в спальню, где отдыхал после обеда муж, он не отстранил ее, спокойно сказал: «А мне именно с батюшкой и надо поговорить» — и просунул в полуоткрытую дверь свою круглую, как арбуз, голову.
— Можно?
Осмотрев дом, моряк спросил встревоженного батюшку:
— Как вы смотрите на то, чтобы разместить тут школу?
— А куда же нам с матушкой прикажете деваться? — спросил отец Виталий, ошеломленный таким вопросом.
Но и на это у моряка был ответ:
— А мы вас переселим в старое помещение школы. Так что собирайтесь, батюшка.
— Что же, коль на то ваша воля… — Голос отца Виталия дрожал от возмущения. — Если этого хочет общество, которому я искренне служу…
— Хочет, батюшка, хочет! — совсем уже весело подтвердил настойчивый моряк. — Завтра на общем собрании и решим… До свидания, батюшка!
Откозырял единственной рукой, блеснув крепкими — ими только железо грызть — зубами, и пошел вразвалку со двора. И хотя отец Виталий лелеял надежду, что община не допустит глумления над ним (говорил об этом заплаканной Зине, успокаивая и утешая ее), все же в ту ночь не мог ни на минуту сомкнуть глаза. Был он крайне взволнован, а еще больше переутомлен. Чувствовал себя так, будто могущественный на протяжении многих веков остров, для которого все штормы и бури были детской игрой, вдруг превратился в жалкий островок на болоте, на котором все время надо балансировать, чтобы удержаться на ногах, не свалиться в трясину. От этого бесконечного балансирования, ощущения трясины под ногами охватывала усталость. Какая-то удивительная вялость заволакивала ясный до этого мозг, заостренный в полемических битвах с инакомыслящими, закаленный в вере. В слепой, всепокоряющей, без вопросов и поисков, вере в святость всего, что написано в Библии, провозглашено в церковных канонах. Верую потому, что верю — эта единственная формула всегда служила спасением от ереси, от опасных сомнений, той спасительной стеной, которая мешала распространиться хаосу, гасила опасные мысли.
Из года в год, изо дня в день шел в церковь, окрыленный этой непоколебимой верой. Шел как на праздник, нес вдохновенные слова. К пастве, которая, покорная в бозе, падала на колени в церкви, склонялась перед ним на улице, целовала его руку жаждущими божьей милости устами. Она покорно и самоотверженно следует за ним, духовным пастырем, божьим слугой, встречающим каждого при появлении в этом грешном мире и, дав имя, ведущим потом через всю жизнь, оберегая от греховных деяний, нечистых помыслов, небогоугодных поступков. Ведет до самой могилы, из рук в руки передавая душу новопреставленного раба божия ангелам-хранителям:
«Нате, держите, несите в чистилище и рай, я свой пастырский долг исполнил. Я оберегал ее как зеницу ока своего от соблазнов дьявола, утешал ее в горе, поддерживал во время невзгод и теперь возвращаю господу богу его покорную овцу, которую он в свое время дал мне для того, чтобы пасти на скудной травке земной жизни».