Но даже туда, в потустороннюю жизнь, простиралась власть духовных отцов. Ибо разве не поминали в церкви умерших, не возносили молитвы, умоляя всевышнего узреть всевидящим оком, принять душу, которая стремилась в рай?
Какая светская власть могла сравниться с духовной властью? Какой царь, какой император или кесарь мог бы похвалиться тем, что в его руках не только быстропреходящая, земная, но и вечная, после смерти, жизнь? Не было такой власти! Не было такого царя!
Теперь все это рушится. И не сплоченную отару верующих овец видит ныне отец Виталий перед собой, а отару, которая разбрелась, отбилась от рук, уже не прислушивается к его голосу. И не высокие, навеки поставленные стены, которыми ограждают веру от отступнических веяний, видит он теперь, а руины этих стен.
Отсюда и усталость, отсюда и нервозность, отсюда и болезненное беспокойство. Отсюда — растерянность.
Боялся даже самому себе признаться в том, что порой начинает терять веру в непоколебимость святой церкви. И не потому, что коммунисты насильно закрывают храмы, сбрасывают колокола и кресты. Знал: всякое действие вызывает противодействие, а всякое насилие — сопротивление. Другое беспокоило отца Виталия — молодежь. То будущее, то «завтра», утратив которое потеряешь все. А она все больше отходила от церкви, ее бунтарское сердце тянулось к сельскому клубу, к избам-читальням, кино и спектаклям, ко всему новому, что принесла с собой эта власть на село. Не утешало даже то, что атеизм пока что процветал только в городах. Если не бороться с ним, если не оказывать ему противодействие, он перебросится и в село. И тогда его шаткий островок окончательно захлестнет волна. А как бороться, что противопоставить ему — отец Виталий не знал. Понимал только, что по старинке действовать теперь нельзя: закоснелость, неповоротливость, консерватизм значительной части духовенства рано или поздно приведут веру на грань катастрофы. И отец Виталий страстно искал спасения…
Бессонная, полная тяжелых раздумий ночь привела к тому, что он пошел на собрание не уверенный в поддержке общины, к которой намеревался апеллировать.
Неизвестно, как повернулось бы дело, если бы председатель комбеда, однорукий моряк, не оказался бы незаурядным дипломатом: увидев отца Виталия, он пригласил его в президиум. Под одобрительный гул богомольцев, которые тут же расступились, давая батюшке дорогу, отец Виталий вынужден был пройти к покрытому красной скатертью столу, занять место рядом с председателем. А он, хитрец, начал свою речь так:
— Вот мы с батюшкой посоветовались, посовещались и пришли к единому мнению, которое и выносим на ваше рассмотрение, товарищи-граждане…
Товарищи-граждане только рты разинули, только глаза пялили на батюшку, который сидел, низко опустив голову, и теребил на груди крест. Ему не хотелось даже глядеть на своего церковного старосту, который ерзал и громко кашлял, стараясь привлечь к себе внимание батюшки: «Что вы, отче, делаете? Да побойтесь бога, коль уж с нами не захотели посоветоваться!» Потому что, по словам моряка, получалось так, что батюшка сам напросился, чтобы его переселили в другое, намного худшее, помещение. Сам захотел, чтобы в церковном доме разместилась школа, где новые учительницы, стриженые комсомолки, которые не боятся ни бога ни черта, будут обучать сельских галчат, чтобы они отрекались от старого мира — не боялись ни попов, ни бога. Будут водить их в самые большие религиозные праздники мимо церкви, учить кричать прямо в лицо своим дедам и отцам:
«Да вы что, с ума сошли, батюшка?!» — в отчаянии взмахнул рукой церковный староста. Но напрасны были все его потуги: батюшка словно ослеп и все ниже наклонял свою голову, слушая веселую речь председателя, который расписывал крестьянам, как просторно будет их детишкам в новых классах. Тогда староста сердито плюнул и стал пробираться сквозь толпу в сени: не хотел видеть этого глумления.
Так отец Виталий переселился в помещение бывшей школы. В небольшой, обитый ветрами, омытый дождями домик, который сиротливо возвышался на голом выгоне, стыдливо надвигая на маленькие окошки черную соломенную стреху. Хорошо, что еще председатель великодушно разрешил взять с собой все свои пожитки, нажитые отцом Виталием на протяжении десятилетней службы.
Богомольные женщины побелили домик, заново утрамбовали вытоптанный десятками детских ног глиняный пол. Заплаканная Зина повесила было на маленькие окошки занавески, но отец Виталий велел снять их: и так свет едва проникает в тесную, набитую мебелью комнату с таким низким потолком, что рукой можно достать матицу.