Переселение происходило во время первых заморозков, по звонкой, скованной декабрем земле, а вскоре застонали, задули снежные вьюги, закружилась метель, засыпая беззащитную хату снегом до самой стрехи. Не раз приходилось отцу Виталию брать лопату и пробиваться сквозь сугробы, сквозь огромные снежные заносы, чтобы выйти на свет божий.
— И в церковь из-за этого опаздывает, — жаловалась Зина. — Люди ждут-пождут: где батюшка? — а он в это время, забыв о своем сане, расчищает лопатой снег…
— Ну, если бы только в этом было все горе! — улыбался отец Виталий.
— Вот видите, такой он всегда! — с упреком бросала Зина. — Ему садятся на голову, а он считает, что так и надо…
— Ах, как нехорошо, как нехорошо! — сочувственно произносит Оксен, представляя неимоверную картину — духовную особу с лопатой в руках. — Страшное время наступило для нашей святой церкви… Страшное…
Смотрит на отца Виталия так, словно ждет от него похвалы за его богоугодные слова. Сидит на стуле, рассматривает комнату, сокрушенно покачивает головой: «Боже, как ты мог допустить такое!»
Таня тоже сочувствует сестре, хотя и не совсем искренне: горе Зины кажется ей не таким уж страшным. «Боже, я бы все отдала, лишь бы вот так жить с любимым человеком! В самой худой хате, пускай и в нищете!..»
Но это — не для нее. Ее счастье навеки утрачено, ушло вместе с Олегом. Бродит где-то в сказочном мире это семейное счастье, которое должно было прийти и к ней, примеривает золотую туфельку другим счастливицам, давно забыв о серенькой Золушке из поповского дома. Но если бы оно и вернулось, заблудившись, к Тане, сейчас она сама спряталась бы от него, забившись в самый отдаленный уголок. Куда уж ей, с этими отекшими ногами!..
Именины отмечали на следующий день, в воскресенье. Не приглашали, как в прошлый раз, многочисленных гостей: негде было их и разместить. Пришел церковный староста, приехал батюшка из соседнего прихода вместе с матушкой, Таня и Оксен — вот и все гости. Помолившись, сели за стол. Староста, собираясь на именины, так щедро смазал свои волосы оливковым маслом, что оно даже стекало. Сидел благопристойно и благочинно, умиленно поглядывая на большую бутыль с наливкой и на пока что пустые рюмки.
И не выдержал, первый начал:
— Что же, выпьем за здоровьечко нашего дорогого именинника, чтобы ему жить еще сто и один год!
— А почему, Иван Петрович, сто да еще и один? — рассмеялся отец Виталий, наполняя рюмки.
— Чтобы допить все, что не выпьете, — серьезно объяснил староста, поднося рюмку к заранее раскрытому рту. Подул, причмокнул, крякнул, — не успела Таня и моргнуть, а староста уже поставил пустой сосуд на тарелку и заправлял длинный ус себе в рот: хорошая наливка, только кто ее такими наперстками пьет!
Справа от Тани сидел отец Диодорий — пожилой уже мужчина с пронзительными глазами, тонкими, недоверчиво поджатыми губами под длинным утиным носом, с редкими прилизанными волосами. Сквозь его редкую бородку просвечивала худая, длинная шея. Таня впервые видела отца Диодория, хотя не раз слышала о нем как о великом ревнителе православной веры, непоколебимом стороннике «единой и неделимой». Матушка, сидевшая рядом с ним, была какой-то безликой, лишенной выразительных черт, — какая-то униженность, растерянность, робость проявлялись в ее осторожных движениях, в испуганных взглядах, которые она время от времени бросала на мужа.
После того как закусили и выпили еще за супругу отца Виталия и за светлую память его умерших родителей, после того как староста удовлетворил свое любопытство — сколько таких рюмок будет в бутылке, если измерить? — завели разговор о переселении.
— Не понимаю вас, никак не понимаю! — осуждающе произнес отец Диодорий.
— Что тут непонятного? — с досадой спросил отец Виталий. Этот разговор, как видно, был неприятен ему, он нервно теребил уголок скатерти, а на осунувшихся щеках появились красные пятна. — Что же тут непонятного? Власти нужно было помещение, вот меня и переселили.
— Именно это и непонятно! — подчеркнуто произнес отец Диодорий и взмахнул перед собой широким рукавом, приглашая присутствующих в свидетели. — Ваше поведение непонятно. Без сопротивления капитулировали, не боролись, добровольно согласились…
— А как бы вы на моем месте поступили?
— О, я так просто не поддался бы! Меня голыми руками не взяли бы!