— Вот заболеешь, будет тебе холод! — накричала на нее Таня, сердясь не столько на девочку, сколько на самое себя: надо было все-таки нанять женщину.
На следующий день Христина не слезла с печи. Ее лихорадило, болела голова, сухой кашель содрогал все тело.
— О-ой ты господи! — сокрушался Оксен. — Сляжет — что мы будем делать с ней? Тут тебе уже нянька нужна, а она надумала болеть!
Таня молча кипятила воду — заваривала липовый чай. Когда она с кружкой горячего чая вскарабкалась на лежанку, девочка с трудом приподняла над подушкой голову, с благодарностью посмотрела воспаленными глазами на Таню, прошептала сухими губами:
— Вы, тетенька, не печальтесь. Я завтра встану.
Но ни завтра, ни послезавтра, ни даже через неделю Христина не встала. Температура, правда, спала, не лихорадило, но начали болеть уши, набрякли железки на шее и болели так, что к ним нельзя было прикоснуться. Христина сидела на печи с неестественно большой, покрытой теплым шерстяным платком головой, тихая, как мышонок, только ночью, во сне, тихонько стонала, хотя и убеждала потом «тетеньку», что ей легче, что у нее уже не болит и она вот-вот совсем поправится и возьмется за работу, «потому, что вы, тетенька, руки себе оборвали, ухаживая за мной!». Но, несмотря на все эти обещания, ей с каждым днем становилось все хуже.
Оксен, который больше всего боялся, что Христина, не дай бог, умрет в их хате и тогда ему не миновать беды, не избежать тюрьмы (до сих пор ему снилась ужасная камера, в которой он сидел когда-то вместе с Гайдуком), настоял на том, чтобы отвезти Христину домой. Лишь бы успокоить жену, обещал заехать по дороге в Хороливку и показать девочку знакомому врачу.
— А буду возвращаться, заеду за мамой.
Таня видела, что Христине становится все хуже. Правда, лучше было бы привезти врача сюда, чтобы не простудить ребенка еще больше, но Оксен настоял на своем.
— Еще узнают, что простудили… тогда они с меня и шкуру сдерут!
«Они» — это комбедовцы, и прежде всего Ганжа.
Выгнув дугой блестящую шею, Мушка напряглась, стронула с места сани. Тонко и жалобно заскрипели примерзшие полозья, закутанная фигура покачнулась, в последний раз посмотрела на «тетеньку» заплаканными глазами, а на платке длинными усиками уже осела изморозь, словно платок в течение какой-нибудь минуты покрылся сединой.
Обхватив плечи руками, ежась от холода, Таня все еще не уходила в хату: стояла и смотрела, как удаляется и удаляется, становится все меньше и меньше закутанная девочка и серое пятнышко тонет в холодном степном просторе. А коварный приземистый ветер уже ползал у ее ног, хозяйски посвистывал, пересыпая сухой снег, заметал свежий след. И не успеет Таня оглянуться, как он заметет, пригладит, сровняет все вокруг — и уже ничего не останется, разве только воспоминания да чувство одиночества, словно от нее отвернулись и люди и бог. Отвернулись, забыли, забросили и даже перестали думать о том, чтобы отыскать след, который остался позади нее, когда Оксен вез ее в этот двор. Да и сохранился ли еще этот след?
Таня зябко ежится и идет в хату, которая нетерпеливо ждет ее, раскрыв темную, как пропасть, дверь…
…Таня родила ребенка двадцать седьмого февраля — в ночь, когда почти по всей Украине бушевали небывалые бураны. Возможно, что в это время и в ту же минуту рожали детей и другие матери, так же мучились, как и Таня, так же стонали и грызли зубами кончик подушки, оставляя на мокром, истерзанном этом кончике кровавые следы, а Тане казалось, что мучится сейчас только она — одна во всем мире. И когда на минуту отпускали схватки, которые разрывали, выворачивали, раздирали все тело, когда Таня могла дышать, а не кричать, то сквозь туманный мрак, качающийся перед ней, проглядывали бледные, призрачные лица, какие-то дрожащие, размытые тени лиц, словно она уже находилась на том свете и ее окружили души умерших.
А потом наступило облегчение, странное ощущение какой-то невесомости: Таня будто впервые вздохнула полной грудью чистый воздух, а не жгучую смесь, которую можно хватать лишь широко открытым, искусанным ртом. Туман, который покачивался перед ней, вдруг исчез, втянулся в невидимую темную воронку, словно хата, измучившись до изнеможения, накричавшись до хрипоты, изо всей силы выдохнула этот туман и вдохнула свежий воздух. И Таня снова увидела маму и еще какую-то женщину. У мамы было вздрагивающее, раскисшее от слез лицо, а женщина, склонившись у Таниных ног, озабоченно делала что-то, хлопала по чему-то ладонью до тех пор, пока новый, еще никем и никогда не слышанный крик разнесся по хате.
«Кто это?» — чуть было не спросила Таня. Но тут же поняла: это плачет ее дитя. То, что билось в ней изо дня в день, из месяца в месяц и теперь отделилось от нее.