Таня повела глазами в ту сторону (она настолько ослабла, что не могла поднять голову) и увидела на руках у женщины маленькое существо со вздутым животиком, с напряженными ручками и ножками, с большим, растянутым в непрерывном плаче ротиком. Это существо показалось ей таким уродливым, что Таня изо всех сил зажмурила глаза и чуть было не потеряла сознание от мысли: она родила лягушонка, не ребенка.
И, возможно, первое впечатление привело к тому, что Таня сразу после родов не почувствовала материнской радости. А возможно, в этом крылась иная причина. Потому что с первого дня беременности мечтала, чтобы родилась дочь. Она представляла ее с розовыми щечками, с ясными голубыми глазами и русыми волосами, перевязанными розовой лентой.
Взлелеянная в мечтах дочь очень напоминала ей куклу, которую подарила крестная мать старшей сестре Тани. Как она приворожила Таню в первую минуту своего появления! Как Тане хотелось позабавиться ею! А если и не позабавиться, то хотя бы прикоснуться к ее невообразимому, ну прямо-таки сказочному платью, которое блестело на солнце!
Кукла так и осталась неосуществленной Таниной мечтой. Райским искушением, причиной греховных мыслей. Ведь — страшно подумать! — иногда она желала своей сестре смерти, чтобы овладеть недоступной куклой. Сестра, слава богу, не умерла, а Таня стала взрослой. Только где-то в тайнике души осталось что-то от детства, и Таня, сама того не подозревая, вернулась к нему, собираясь стать матерью.
Готовила розовые ленты и все приданое по возможности розового цвета. Вычитывала женские имена, чтобы выбрать из них самое лучшее. И не могла даже допустить, даже думать не хотела, что родится сын! Может быть, потому, что боялась: сын, когда вырастет, будет похожим на Оксена…
И снова закачалась, поплыла в воздухе колыбель, баюкая продолжателя рода Ивасют. Тихонько поскрипывала, беззубо жаловалась на свой долгий век, плыла, как деревянная ладья, из ночи в ночь, изо дня в день, а над ней склонялась Таня, которую душила, угнетала, сковывала эта печальная хата с намерзшими, заснеженными небольшими окнами, низким потолком, тяжелой матицей, висевшей над головой огромным, во всю хату, крестом.
На шестую после родов ночь Таня почти не спала. Мир словно обезумел: невиданная доселе метель бушевала в полтавских степях, занося хутора, дороги и села.
Таня лежала и слушала, как содрогается вся хата от порывов ветра, как тонко и жалобно позванивают стекла, как стонет всей своей черной простуженной грудью дымовая труба. Лежала и никак не могла избавиться от четкого, почти зримого образа: посреди степи борется со смертью застигнутый бурей человек. Ведь нет ничего страшнее, чем буря в степи. Нигде не бывает так беспомощен одинокий человек, как в поле во время метели.
Вначале с тревожным шипением поползут по необозримому белому пространству тонкие змеи. Все быстрее и быстрее будут ползти они, ища нор, становясь все больше и больше, пока не двинутся огромные извивающиеся удавы, а следом за ними во сто кнутов примчится с дико развевающейся гривой властелин зимней степи — буран. Заметет, закружит, взвихрит, засеет, ослепит, смешает темноту со снегом, наполнит все пространство изодранными клочьями хаоса и швырнет в лицо!
И напрасно ты будешь искать глазами какое-нибудь жилище — ничего не увидишь! Зря будешь звать на помощь — не дозовешься! Не увидишь, хотя бы и стоял возле хаты, не услышишь, хотя бы звонили во все колокола. Только свист, свист, свист в ушах, да скрежет, да стон, да неистовый вой — и уже кажется тебе, что весь мир сорвался с цепи и летит в адскую пропасть!..
Только перед рассветом, когда буря начала утихать, Таня уснула.
Проснулась от необычной тишины. Солнечные зайчики прыгали по стенам, по потолку — комната как бы увеличилась, раздвинулись стены, поднялся потолок, она наполнилась отблеском погожего зимнего утра. Таня поднялась, пораженная этим чудом, которое свершилось, пока она спала, глубоко вздохнула раз, второй, освежая наболевшую грудь, потянулась к колыбели. Осторожно, боясь дохнуть, чтобы не разбудить ребенка, подтянула к себе деревянную колыбель и долго смотрела на маленького человечка.
У сонного ребенка было комичное и трогательное лицо; он тихо сопел маленьким, точно кнопка, носиком, шевелил светлыми, едва заметными бровями и красными, как у куклы, губами. И Тане захотелось поцеловать ребенка. Это желание внезапно овладело ею, и она, будучи не в силах заглушить его, побороть, порывисто схватила сына на руки, поцеловала в щечку, в лобик, в носик. И когда он, разбуженный, недовольно заплакал, открыв свои светлые, бездумные глазенки, Таня не выдержала и засмеялась.