Оксен их очень не любит, называет за глаза дармоедами. Но все же не осмеливается прогонять их со двора: в Евангелии ведь написано, что Иисус Христос назвал их своими братьями: «Не им, а мне даете милостыню». И Оксен, будто отрывая от собственного сердца, подает кусок хлеба, две-три картофелины, горсть пшеницы в подставленную суму. «А сума же! А сума!.. Где он взял столько полотна на такую суму?» И нищий, обманутый в своих ожиданиях, чаще всего вместо благодарности сердито сплевывал на землю и недовольный уходил со двора богача, отмахиваясь палкой от Бровка, который рвался на цепи, провожая непрошеного гостя.
Только одному из них и удавалось поживиться у Ивасют.
Был он высокий и страшный, без шапки, со взъерошенными волосами, лицо, заросшее густой бородой, виднелись только нос, лоб и треугольник щек под глазами, красный, с обожженной кожей. Глаза у него сурово поблескивали из-под лохматых бровей, борода ложилась на раскрытую грудь, а рот прятался под задымленными, прокуренными желтыми усищами. От него всегда несло крепким самосадом и немытым телом. Подходил этот нищий к двору, изо всех сил стучал крепкой дубовой палкой, громко требуя:
— Хозяин!
Если не бежали сразу открывать, приходил в ярость, брызгал слюной и так колотил палкой по воротам, что доски трещали.
— Хозяева! Уснули вы там, чтоб вам вовек не проснуться?!
Заходил в хату, останавливался у порога, не просил, а мрачно требовал:
— Дайте полбуханки!
Оксен отрезал полбуханки.
— Спаси бог, спаси бог… — скороговоркой говорил нищий и опускал подаяние в суму. — Дайте щепотку соли!
Оксен давал и соль…
— Спаси бог, спаси бог… Дайте еще пару яиц!
— Нет, — терял терпение Оксен.
— Дай бог, чтобы и не было! Дай бог, чтобы и не было!.. Дай пшеницы!
— Не уродила!
— Дай бог, чтобы и не уродила! Дай бог, чтобы и не уродила!
Попробуй такому не дать! Однажды Оксен, когда Иван отказал нищему, нагнал его уже за двором, едва уговорил принять от него буханку белого хлеба. А потом долго поносил сына. Как же, проклянет, а тогда и в самом деле не уродит! Бог прислушивается к нищим.
Кроме нищих к Ивасютам наведывались еще одни непрошеные гости — сельские дети. Эти не стучали в ворота, не подставляли суму за милостыней: их привлекали огромные арбузы и дыни, что, завезенные знакомым купцом из-под Херсона, созревали уже на плетях. Мальчишки по неглубокому оврагу прокрадывались к бахче и, выследив, когда никого из хозяев поблизости не было, ордой налетали на бахчу. Каждый хватал по арбузу, а иногда по два и убегали в небольшой яр, устраивая там пир: разбивали созревшие плоды о колено, вгрызались в сочную, сладкую, холодным жаром пылающую мякоть с таким старанием, что порой лишь худенький затылок торчит из половины арбуза!
Когда же созревали яблоки и груши, появлялась новая напасть! Ночью налетали парни и обрывали плоды вместе с ветками. Оксену оставалось только в отчаянии разводить руками и навлекать на головы разбойников божий гнев: «Да чтоб вам, нечестивцам, шеи своротило!»
Детей гоняли кнутами, а на парней набрасывались с кольями, спускали с цепи Бровка. И не один бедняга, побывав у собаки в зубах, приходил домой в одних лохмотьях, а то еще и искусанный. А вот не каялись! Ничего не боялись, окаянные. Или это такое проклятое время настало, или и в самом деле взошел на престол нечистый, потому что не только молодые, но и взрослые стали нарушать заповедь господню…
Однажды Оксен возвращался из церкви, после исповеди. Шел, очищенный от вольных и невольных грехов, растроганно напевал духовные псалмы, и так легко, так радостно было у него на душе! Солнышко пригревало. Птички щебетали. Ветерок повевал. Все будто приобщилось к святым таинствам, что пролились на Оксена, неземными радостями наполнили душу.
«Придите ко мне и возьмите на себя бремя мое, — тихонько напевал Оксен. — И обретете покой. Ибо бремя мое благо мне, а ноша моя легка».
Встречая людей, еще издали смиренно снимал картуз. Поздоровался вот так и с женщиной, с которой повстречался почти возле своего двора: несла что-то в подоле, очевидно тяжелое, потому что одной рукой держала, а второй поддерживала снизу.
— Здравствуй, Ганна! Как поживаете?
Прошел бы мимо, не останавливаясь, но женщина как-то смутилась, отвернулась — и боком-боком шмыг мимо него! Чего бы это?