— Ты гляди, не успело еще и на свет появиться, а уже к церковному хору стремится.
Говорил или не говорил это старик Соловей, ныне уже невозможно проверить: женив сына, он вскоре отдал богу душу. Лежит ныне среди людей, которых при жизни развлекал-веселил, да, может, и сейчас потихоньку напевает своим молчаливым соседям колыбельную, под которую стонут-голосят вдовы и матери. Потому что, когда еще был жив, случалось выпить рюмку-другую оковитой, всегда приказывал жене:
— Ты, жена, смотри, когда умру и будешь меня хоронить, не подвязывай мне крепко челюсть, а то и рта потом не откроешь. Потому что, когда забьете меня в гробу, опустите в могилу, засыплете землей, останусь я навеки один, и мне очень скучно будет лежать. Вот тогда я ослаблю платок да и запою тихонько, чтобы мертвых не будить, а живых не пугать…
— Что же ты, муженек, петь будешь? — сквозь слезы спрашивала жена Ониська.
— А вот что. — Старик грустно подпирал щеку и начинал печально, надрывая сердце:
Тут старуха совсем не выдерживала — проливала такие горькие слезы, словно и в самом деле уже хоронила своего мужа.
Поэтому не зря люди бают, что если в полночь выйти на кладбище, стать лицом к могилам Соловейков и прислушаться, то будет слышно, как из-под земли тихим эхом доносится песня: начинает прадед, подхватывает дед, присоединяется отец…
Онисько тоже не откатился изменчивым яблочком от своего певучего рода: был весь в отца — и характером, и голосом, и красотой. Соловьем заливался на вечерницах и посиделках, очаровывая девушек, и не одна красавица втайне мечтала увлечь голосистого парня под позолоченный венец, не одна сохла по нем и выплакивала глаза. Но Онисько долго не поддавался девичьим соблазнам.
Уже старуха мать не раз упрекала его:
— Что ты, сынок, думаешь? Или до седых волос собираешься холостяковать, что до сих пор не нашел себе пару, а мне невестку в хату? Умру — кто же за тобой, таким недотепой, ухаживать будет!
Уже и отец наседал на него — не пора ли, мол, звать сватов, на что Онисько неохотно отвечал:
— Да-а… еще, видать, рано… Еще успею…
Щебетал-щебетал беззаботным соловушкой да и выщебетал Ганну.
— Ты гляди, ленивый-ленивый, а не поленился вон куда забраться! — удивлялся отец, когда сын наконец сказал, куда посылать сватов. — Разве не было где-нибудь поближе такой красавицы?
— Да-а… видать, не было…
После свадьбы Ганну привезли уже в новую хату — старая два года перед этим сползла во время наводнения в реку. Стояла она на краю высокой кручи, точно ласточкино гнездо, белыми стенами глядя в пропасть, и соседи не раз предостерегали старого Мартыненка:
— Ох, смотрите, Федор, подмоет еще немного — так и загремите в реку!
Федор каждый раз осматривал свою хату, стучал кулаками по стенам, словно пробовал, можно ли ее столкнуть с кручи в воду, и успокаивал жену:
— Даст бог, в этот год еще не свалится…
Ну, и дождался, что в один из весенних дней, когда наводнение, бушуя, вгрызалось в берег, отвалился огромный кусок земли. Хата затрещала, закачалась с перекошенными от страха окнами и, теряя растрепанную соломенную шапку, ухнула в реку. Слава богу, что это случилось утром в воскресенье, когда Мартыненки были в церкви.
— Ты смотри, все-таки свалилась! — с искренним удивлением сказал старик, возвратившись домой. — А я думал, что эту весну еще выстоит.
Онисько же ничего не сказал. Только подошел к свежему излому, посмотрел вниз, будто надеялся увидеть там хату… А потом стал утешать мать, которая заливалась слезами:
— Да чего вы, мама, так убиваетесь? Рано или поздно она все равно провалилась бы… Вишь, как ловко упала, и следа не осталось!..