— Спасибо тебе, сынок, что хоть ты нашел чем утешить мать! — отозвалась старуха, не зная, смеяться ли ей или сердиться на такого безмозглого…
На новую хату собрали денег только через год; строили ее подальше от берега, чтобы не так скоро подошла к ней река.
Невестка с первого же дня пришлась по душе матери Ониська. «Что разбитная, что работящая, что веселая, а уж меня, старуху, почитает — не даст и за холодную воду взяться! «Вы, — молвит, — мама, свое отработали и отхлопотали. Посидите, — молвит, — мама, да передохните, а я сама управлюсь…» Да мель-мель по хате, — не успеешь оглянуться, как она уже все сделала! Дай бог вам, кумушки, таких золотых невесток, как у меня!»
Вскоре после смерти отца не стало и матери. Перед смертью она подозвала Ониська и Ганну, тихо приказала:
— Слушай, сынок, Ганну: тебе ее сам бог послал. Без нее не знаю, на кого бы я тебя и покинула…
И Онисько во всем слушался жену. Она всем заправляла, все хозяйство лежало на ее плечах, потому что муж, кроме пения, ни на что, кажется, не был способен. Выйдут, бывало, в поле косить, Онисько идет по покосу, как и полагается хозяину, а потом вдруг остановится, замрет, как лунатик, засмотрится на небо.
— Что с тобой, Онисько?
— Послушай, как жаворонок вызванивает! — Да и начнет подпевать невидимой птичке: — Тюить-тюить-тюить-тюить…
Или оставит нескошенной полосу зрелой пшеницы.
— А тут почему не скосил?
— Так там же васильки! Посмотри, сколько их и какие красивые!
И смех и горе с таким мужем! Не зря люди говорят, что у Ониська не все дома.
Навоюется, устанет за весь день Ганна, ни ног, ни рук не чувствует, а придет вечер, не спешит ложиться в постель. Сядет на траву у хаты, обопрется спиной о грушу, протянет ноги, положит голову мужа себе на колени и просит: «Пой!»
И Онисько, глядя на склонившуюся над ним жену, на чистое, усеянное звездами небо, на месяц, который катится посеребренным колесом в густые темные листья ветвистой груши, начинает петь. И не только Ганна — все вокруг слушает Ониська. За сотни верст, казалось — к самым звездам, долетало его пение, отражалось от них и эхом уносилось в завороженную даль. И в селе умолкают люди, усевшиеся на бревнах побеседовать и попробовать, у кого покрепче табак. Где-то посреди двора замирает женщина, выбежавшая с пустым ведром. В печи гогочет пламя, выкипает в горшке кулеш, дети ждут-пождут ужина, а мать стоит, а мать слушает, забыв, зачем она выбежала во двор. И еще долго после того, как Онисько умолкнет, чтобы начать другую песню, еще долго мечтательная улыбка не сходит с ее лица…
Вот за такие вечера Ганна все прощала мужу.
Сам Онисько не скрывал того, что ему очень плохо жилось бы без такой жены. Когда его шутя спрашивали, что бы он делал без Ганны, он безобидно улыбался и искренне говорил:
— Очевидно, пропал бы! — И, немного подумав, уже совсем весело восклицал: — А ей-богу, пропал бы!
Мать, мечтавшая понянчить внучку или внука, не дождавшись ребенка, умерла. А жаль, что преждевременно умерла, а то радовалась бы не нарадовалась такой угодливой невесткой: вместо одного ребенка Ганна родила сразу троих. Родила — словно отлила всех сыновей, всех в Ониська, похожих друг на друга, — крестные отцы, когда несли в церковь, перевязали младенцев ленточками разного цвета, чтобы не спутать имена.
— Вон с красненькой ленточкой — Василько, с зеленой — Ивась, а с желтой — Петрусь, — объясняли крестные, принеся из церкви и положив рядом младенцев. — Батюшка чуть ума не лишились, все боялись, чтобы не перепутать, да кого-нибудь не окрестить вторично. Смотрите же не перепутайте ленточки, пеленая, а то тогда до смерти не узнаете, как кого звать.
Вот с ленточками в головах и росли маленькие Соловейки. Светили на людей такими большими черными глазами, что даже не по себе становилось, поднимали такие длинные ресницы, что казалось, взмахнут — и ветер подует.
— Ох, не обошлось тут, наверное, без нечистой силы! — тараторили между собой кумушки. — Создал их господь девушкам на горе, не одной голову вскружат!
Онисько же, нянча какого-нибудь из сыновей, весело приговаривал:
— Расти, сынок, расти да сил набирайся! Вырастешь — будешь девчат с ума сводить!
— Вот те на! — всплескивала руками Ганна. — Нашел чему детей учить!.. Учи, учи! Вырастут — они поблагодарят тебя за науку!
— А что, не поблагодарят? — не сдавался Онисько. — Ты только посмотри, какие парубки! Хоть на еду, хоть на песню — кнутом не отгонишь. А что уж дружные…