Прежде всего надо было поговорить с Оксеном, и этого больше всего боялась Таня. Хотя в последнее время она вела себя более независимо и многое делала по-своему, но все же он был в два раза старше ее, и Таня невольно, иногда досадуя на себя, побаивалась Оксена. И все ее сопротивление, протест, который вспыхивал в ней время от времени, скорее походил на протест ребенка, а не взрослого человека, знающего себе цену. Это сопротивление не могло повлиять на Оксена, не могло оборвать мягкую позолоченную узду, которую набросил Оксен на свою молодую жену после брака. Постепенно прибрал к рукам. С богомольным словечком, с ласковым похлопыванием по трепетной шее… Поэтому долго колебалась, выжидая удобного момента, чтобы поговорить с Оксеном. А он, будто умышленно, словно догадался о ее намерении, в последние дни только и знал, что болтал о том, как много у Тани работы, как ему тяжело смотреть, что она с утра до ночи занята хозяйством, не имея свободной минуты для отдыха, что придется, наверное, нанимать помощницу.
Но где теперь найдешь такую, чтобы была и работящая, и почтительная, и богобоязненная? Была вроде подходящая Христина, но не поберегла себя, глупая, заболела. Теперь, говорят, совсем оглохла, не слышит, как и в церкви колокола звонят. А все потому, что не слушалась старших, хотела своим глупым умом жить…
«Так это же ты ее заставил стирать зимой на реке, ты!» — чуть было не закричала Таня, но своевременно опомнилась, промолчала. По горькому опыту знала: только затронь его — не замолкнет до самого утра. Будет призывать в свидетели бога, ссылаться на святое писание, а все же докажет, что он ни в чем не виноват. «Ибо без воли божьей ни один волос не упадет с головы человека. Ты забыла об этом, Таня?»
Поэтому Таня молчит, а Оксен вспоминает дальше. Наняли Василину — она только смотрела, чтобы в миске побольше было. Да бог с ней, с едой, еды не жалко, но такая ленивая была, что где на нее сядешь, там и слезешь!
«Помнишь, Таня, как она все пряталась? Пошлешь было за отрубями в овин, ждешь-пождешь — ни отрубей, ни Василины. Пойдешь за ней, а она стоит посреди клуни и дремлет. Забыла уже, зачем и пришла. Так разве можно было такую держать?»
— Что же теперь делать, Таня? Где эту наймичку найти?
— Не нужна мне наймичка. Сама как-нибудь справлюсь, — наконец не выдерживает Таня. И чтобы заодно покончить со своими колебаниями, сжигает мосты: — Я еще и детей Ганны учить буду!
— Как учить? — не понял сразу Оксен.
— Буду учить писать и читать, — сердито объясняет Таня. — Я уже обещала им и теперь не могу отказаться.
И хотя потом пришлось ей выдержать не одну стычку с мужем, выслушать не одно насмешливое замечание Ивана: «Это, видать, у нас в доме уже и делать нечего, что на стороне работу ищем!» — только Таня в этот раз не уступила, не сдалась. Таня чувствовала, что тут важно не только то, будет ли она учить детей Мартыненка. Важно отстоять, защитить хоть какую-то свою самостоятельность, собственный, принесенный из девичьих лет мир, — иначе будет полностью поглощена, до последней капли, ивасютинской хуторской действительностью, растворится, бесследно исчезнет.
Поэтому не уступала, не поддавалась уговорам. И добилась своего.
Условились так: три раза в неделю, после обеда, когда Таня немного управится по хозяйству, дети Мартыненка будут приходить к ней.
Хотя Оксен сначала был очень недоволен, что жена взяла на себя такую обузу, но потом, убедившись, что Таня непоколебима, примирился. Правда, сначала завел речь об оплате, но Таня, побледнев, сказала, что, если он хотя бы намекнет об этом Ганне или Ониську, она не знает, что сделает с собой…
— Дай мне хоть тут делать то, что мне нравится! Разве тебе мало того, что у тебя есть?!
— Да я, Таня, просто так, — испугался Оксен. — Просто к слову пришлось. Хочешь учить бесплатно — учи, разве я что-нибудь говорю?
И больше не говорил об этом, хотя потом не раз, заходя в хату и видя Таню с учениками, с преувеличенной осторожностью пятился в сени, прикрывая за собой дверь: вот, мол, до чего дожил, уже и в собственную хату войти когда хочу не волен!
Иван — тот, наоборот, проходя по хате, топал сапожищами так, что стены дрожали, а маленькие Соловейки замирали за столом.
Вскоре Оксен совсем успокоился. Стал думать: это не так уж плохо, что его жена учит детей бедняка. Да еще и бесплатно! Без единой копейки за свой труд! Вот вам и кулаки, вот вам и эксплуататоры, или как вы там нас называете! Придет время — зачтется Ивасютам не только на небе, но и на этом грешном свете!