А еще одно утешало Оксена, но в этом он не смел признаться жене, помня о ее угрозе. Это он сделал на свой страх и риск, и, слава богу, все обошлось как нельзя лучше. Недели через две после того, как Таня начала учить детей, он подстерег Ганну возле ее двора — шла на леваду перевязывать телку, — приветливо поздоровался с ней, поинтересовался, как поживает, как здоровье.
Удивленная таким вниманием, Ганна ответила, что на здоровье не жалуется, черти ее не возьмут!
— Вот и слава богу, и слава богу… — обрадовался Оксен. — Гляжу я на вас, Ганна, и завидую вашему мужу: молодица вы кровь с молоком! Как это хорошо, когда жена здоровая и крепкая, как это хорошо! А моя Таня…
— Что, может, заболела? — забеспокоилась Ганна.
— Да нет, слава богу, господь не допустил до такого несчастья, — успокоительно промолвил Оксен. — Только слабая она очень, не приспособленная к крестьянской работе. Ей бы только то и делать, что вот так, как ваших сыновей, деток учить… Я бы уже и нанял кого-нибудь в помощь, так разве теперича это легко сделать? Мало того что попадется какое-то, не приведи боже, ленивое, да еще и в сельсовет потащат, начнут глаза колоть наймичкой… А тут работы той… — совсем опечалился Оксен. — Каждая минута дорога. Уже пора картошку копать…
— Так давайте я помогу! — предложила Ганна. — Они же моих детей учат, то каким надо быть человеком, чтобы не помочь!
«Слава богу, сама напросилась!» — отлегло от сердца у Оксена.
— Если вы, Ганна, так хотите, то завтра раненько и приходите… А моя Таня вашими детками не нарадуется: такие, говорит, умные, такие понятливые, что если бы это в школе, так первыми бы учениками были!..
Так Ганна постепенно-постепенно и впряглась в работу у Ивасют. Не наймичка, упаси боже, не наймичка, просто захотела немного помочь, немного отблагодарить за то, что Таня учит ее детей, не беря за это ни копейки денег. Видимо, еще не у всех совесть убита, еще не отреклись от бога. А как же, вы — нам, мы — вам. Тихо, ладком, и богу угодно, и перед людьми не стыдно.
Миновала осень, наступила зима. Задули ветры, зашумели вьюги. Серым платком покрывала землю в ранние сумерки, чтобы не простудилась; белым одеялом заботливо укрывала поля, чтобы не остыли. За час-два приглаживала дорогу так, что выйдешь, посмотришь — сплошная пелена, словно никто и никогда не проходил тут и не проезжал… Но через день появлялись на этой нетронутой снежной целине свежие следы: закутанные, тепло одетые, с сумками через плечо, пробивались маленькие Соловейки к Ивасютам за знаниями. Долго топали на пороге, оббивая снег, уже в сенях снимали шапки, а зайдя в хату, выстраивались в ряд, дружно крестились перед иконами, а тогда уже говорили: «Здравствуйте!» Потом, вытирая влажные носы, садились за стол.
Вот так и прошла бы для Тани еще одна зима — в работе, в обучении детей, в заботах об Андрейке. Так незаметно и миновала бы, если б не одно событие, если б однажды в село не пришла газета — газета Полтавской губернии. Эту газету Таня будет помнить всю жизнь. Грубая, шероховатая, желтая бумага, успевшая уже обтрепаться по краям, замусолиться, потому что не в одних руках побывала, прежде чем попала к Оксену. Когда Таня увидела в обледеневшее окно, что муж вернулся из села, прежде всего подумала: «Почему так рано? Ведь он говорил, что приедет вечером». Потом, когда Оксен, проскочив в калитку, почти побежал к хате, в ее сердце закралась тревога.
— Вот! — еще с порога воскликнул Оксен. — На, почитай!.. И-и-и-и, господи, что оно будет!
Бегал по хате, но Таня уже не смотрела на него. Большие серые буквы обведенного красным карандашом заглавия замелькали у нее перед глазами:
В заметке писалось о ней, Тане, которая взялась учить детей Мартыненка, за что его жена день и ночь гнет свою спину в кулацком дворе.
«Куда смотрит уезднаробраз? — спрашивал автор. — Кто позволил кулацкой волчице калечить сознание бедняцких детей? Чему, кроме ненависти к Советской власти, к мировой революции, может научить она? Не нужны бедняцким детям такие сомнительные учителя!
— Не говорил ли я тебе, не умолял? — чуть не плакал Оксен. — Чуяло мое сердце беду… Ох, чуяло!..
Таня, комкая что есть силы газету, молчала. Бумага шелестела в ее руках, как живая, наполненная желчью, пропитанная ненавистью. Разорвав газету пополам, Таня зарыдала. Когда она немного успокоилась, сказала испуганным детям:
— Идите, дети, домой. И больше ко мне не приходите… Скажите маме, что мне… что я не буду… не смогу вас учить…