Хотела добавить о газете, которая валялась у нее под ногами, но боялась, что снова расплачется. Да и зачем! Ганна и так обо всем узнает. Разве ей не скажут злобные кумушки? Разве не прибегут за тридевять земель, лишь бы «порадовать» новостью? И не остановят их ни глубокий снег, ни густой лес, ни бурлящие реки…
— Ах, Ганна, что там о вас напечатано!..
— Слышала, кума, что написал Твердохлеб?..
— Твердохлеб? Вон тот выродок?.. Вот тот сукин сын?.. Ну, я же ему сейчас дам, я ему выскажу!..
И не успели кумушки и глазом повести, как Ганны уже и след простыл: берегись, Володя, пока еще цел, беги, пока жив!
Не уберегся! Не убежал. Встретила его как раз на площади перед сельсоветом.
— А, писака зас. . .!
Налетела, сбила шапку, вцепилась в его пышную шевелюру — и уже трясет бедного парня, наклоняет к земле его голову, что шея трещит!..
— Признавайся, рассукин сын: писал или нет?
На помощь Володе бросились трое — Ганжа, Приходько и дед Хлипавка. Ганжа схватил разгневанную Ганну сзади, а Приходько и дед разгибали ее пальцы с зажатыми Володиными волосами. Топтались посреди площади, утрамбовывали снег, и, если посмотреть со стороны, казалось: пляшут! Перепились неизвестно с какой радости да и топчутся, обнявшись, на одном месте. А дед Хлипавка — тот, видимо, больше всех напился: оторвался от толпы, запрыгал, как бешеный козел, ухватившись рукой за подбородок, — окаянная молодица, расставшись с Володиными волосами, вцепилась в роскошную дедову бороду и дернула изо всех сил к себе.
За «членовредительство» (чуприна Володьки и борода деда), за оскорбление Советской власти (пока вели разгоряченную молодицу в сельсовет, успела показать Ганже то место, куда он должен был ее поцеловать), за контрреволюционные выкрики сердитый Ганжа вкатил Соловейчихе на полную катушку: сутки отсидеть в холодной. — Пусть остынет да скажет спасибо, что в уезд не отправим!
Стеречь Ганну, чтобы она не убежала, поручили деду Хлипавке. Для большей безопасности дед упросил дать ему Ивасютино ружье, а Ганжа приказал:
— Смотрите, дед, выпустите — сами туда сядете!
— Я выпущу? — хватался за поредевшую бороду дед. — Да ее, проклятую, до смерти буду стеречь тут!
А уже утром умолял Ганжу:
— Ослобони меня, Ганжа, с энтого поста! Отпусти, если хочешь, чтобы смертоубийство не произошло!..
Потому что Ганна от скуки начала издеваться над стариком.
— Дед! Дедуня!.. Откройте!
— Чего тебе надоть? — открывал дверь Хлипавка.
— Хочу вас спросить… Правда, что вы росли скопцом?
— Цыц, чертова личина! — даже задрожал старик. — Какой я скопец? Я вполне, можно сказать, со всех сторон…
— Да это вам вполне тут приделали! — хохотала Ганна.
Дед плевался и люто хлопал дверью.
А клятая молодица снова стучит:
— Дедушка, сводите меня по нужде!
Хочешь не хочешь, надо выпускать Ганну и, взвалив на плечо ружье, сопровождать ее туда, куда цари пешком ходили. Ей что, запрется себе в будке да и сидит в затишье, а ты, старый дурак, погибай на холодном ветру, мерзни, точно кизяк, да потешай этих зубоскалов, им есть не давай, лишь бы поржать! Вишь, так и прут в сельсоветовский двор, таращат свои зенки, чтоб они ослепли у них!
— А что это вы, дедушка, стережете? Да еще и с ружьем?
Чтобы вас стерегла лихая година!
И не успеет дед раскрыть рта, как дьявольская Ганна приоткрывает дверцы, выставляет свое красное веселое лицо и кричит во весь голос:
— Да это они меня с ружьем по нужде водят! Чтобы только сюда носила!
— Ха-ха-ха! — хохочут любопытные.
Да чтоб вы взбесились!
Сгорая от стыда, дед Хлипавка ведет Ганну в холодную. Но только он немного согреется, только перестанет думать о ней, как она снова стучит в дверь так, что и мертвый услышит.
— Дед-уш-ка, хочу по нужде!..
— Так ты, Василь, ослобони меня с энтого поста, ежели хочешь, чтобы я еще немного пожил на свете!
Отсидев свое, Ганна вернулась домой. По дороге встретила Володьку, который, заметив ее, тотчас свернул в переулок, побежал не оглядываясь.
— Беги, беги, пока цел! Ты еще попадешься мне в руки, я тебя еще не так оскублю!.. Ишь, писака какой нашелся… Побей тебя вражья сила, рассукин сын!..
До вечера она хозяйствовала дома, наводя порядок, а потом побежала к Тане.
— Да плюньте вы на газету! А я Володьку за чуб таскала и еще буду таскать!.. Они думают, что холодной меня испугали. Да мне и тюрьма не страшна!
— И вам не страшно было? — Таня даже похудела от горя, глядела на Ганну заплаканными глазами, искренне поражаясь ее смелости.