Однако Ляндер и не думал сердиться. Ляндер демонстрирует образец партийной дисциплинированности и скромности и принимает любую критику, если она, разумеется, справедлива. Но если критика несправедлива, если она вредит нашему общему революционному делу, если она, наконец, направлена против пролетарских принципов, тогда уж извините… Тогда он, Ляндер, жизнь отдаст, но никто — слышите? — никто не собьет его с революционных позиций.
— А можно конкретнее? — не выдержал Гинзбург.
Ляндер может и конкретнее, хотя считает, что и до сих пор он говорил конкретно. Ляндер, товарищи коммунисты, привык всегда резать правду в глаза, какой бы горькой эта правда ни была…
Григорий Гинзбург жил в небольшой комнате вместе со своим старым отцом. Напротив, через сени, в двух больших комнатах жила семья железнодорожника. Еще во время войны, когда Гинзбург сидел в тюрьме, старый Исаак снял эту комнатку и в ней дождался сына, который вернулся с гражданской войны сюда работать секретарем укома.
— О, теперь ваш сын такая большая шишка, что к нему и подступиться нельзя! — говорили Исааку знакомые. — Теперь он перевезет вас туда, где когда-то жил городничий.
Исаак только смущенно пожимал плечами. Его, прожившего всю свою жизнь сгибаясь и кланяясь, даже страшила умопомрачительная карьера сына. Легко сказать: секретарь укома! Первый человек в уезде, даже выше, чем когда-то был полицмейстер, которого Исаак в свое время только за спасибо обшивал с ног до головы, не беря с него ни копеечки! И бывшие богачи, для которых еще недавно Исаак ничего не значил, мимо которого они проходили, едва кивнув головой в ответ на его заискивающие поклоны, о котором говорили, презрительно оттопырив губы: «А, это тот… у которого сын в тюрьме сидит», — сейчас всех этих богатых и почитаемых в прошлом людей словно подменили.
— Исаак Аронович, как ваше здоровье?
— Почему это вы загордились и не заходите к нам?
— Как поживает Григорий Исаакович, дай бог ему здоровья?
— Когда вы переедете в дом городничего, пригласите нас на новоселье. Не с пустыми руками, конечно, придем, не с пустыми…
Послушать их — так они и одного дня прожить не могут без его, Исаака Ароновича, внимания. Даже ребе, тот самый ребе, который в свое время прогнал Исаака из синагоги и проклял его сына, теперь даже ребе, увидев старого Гинзбурга, пересек улицу и схватил его за рукав.
— Ах, кого я вижу, кого вижу! — соловьем заливался раввин. — Что это вы, дорогой Исаак, не заходите в синагогу? Нельзя так гордиться, нельзя. Вся община ждет вашего мудрого слова, вся наша община…
«Ну и ну! — только головой покачивал Исаак. — Эх, люди, люди, какие вы все-таки люди!..»
— Ну, довольно уже, довольно, — улыбается сын. — Ты лучше дай нам что-нибудь поужинать. Видишь, гость отощал.
Старик только глаза возводит к потолку: полюбуйтесь на него, на этого безголового сына! Да и уходит через сени в кухню.
Спустя некоторое время они хлебали разогретый суп, пили чай. В комнате было жарко, Ганжа все вытирал рукой мокрый лоб, Гинзбург расстегнул воротник гимнастерки. У него был усталый вид, однако он продолжал расспрашивать гостя, интересовался сельскими новостями.
— Как там живет крестник? — вспомнил о Володьке.
Ганжа рассказал о стычке с Ганной. Гинзбург долго смеялся, переспрашивая:
— Полбороды выдрала?.. Ну и ну, вот так молодица!
Ганна, очевидно, понравилась ему, потому что, вытирая слезы, он заметил:
— Вот таких бы в актив!
— Чтобы и сельсовет разнесла?
— Не разнесет, — возразил Гинзбург. — Надо направить ее энергию в нужное нам русло — не разнесет! — И тут же серьезно спросил: — А как решили поступить с этой… с этой, как ее?..
— С женой Ивасюты?
— Вот-вот, именно с ней!
— Что тебе сказать, товарищ… — заколебался Ганжа. Вытащил было кисет с табаком, но вспомнил, что хозяин не курит, и еще более помрачнел. — С одной стороны, Володька будто бы и верно написал. Она действительно жена кулака, дочь попа…
— А с другой?
— В том-то и закавычка, что с другой… С другой — у нее брат, Федор Светличный, всю революцию и гражданскую вместе с нами прошел, банду Гайдука разгромил! Видишь, товарищ, какие тут дела…