— Ну… Ну, рассказывай, где был? — тихо спрашивал Исаак, с любовью глядя на сына.
Гриша только вздыхал, переполненный впечатлениями. Потом говорил:
— Папочка, я тоже буду пасти коров.
— Вот так уже и коров? Ну, паси, паси на здоровье… Только что мы будем делать с молоком, какое ты заработаешь? Куда повезем продавать?
Гладил сына по волосам и не знал, почему у того возникло желание пасти коров.
А причина была. И весьма важная: кнут. Не обыкновенный кнут с наскоро сделанным кнутовищем, которым только мух отгонять, а большой, сплетенный из восьми плетей, — непременный предмет пастушьего снаряжения. С коротким, толстым кнутовищем, украшенным причудливыми узорами, с роскошной кистью, ребристый, длиннющий кнут — король над всеми кнутами, царь над всеми плетьми, гроза всякой непокорной твари. Его и носят не как-нибудь, а только на плече, только так, чтобы тянулся он за гордым владельцем длинной извивающейся змеей. А как он хлопает! Послушайте только, как он хлопает!
О таком кнуте мечтал Гриша, уткнувшись пылающим личиком в отцовские колени, вот такой кнут был у сына кузнеца Петра, который на два года был старше Исаакова сына и вдвое сильнее его.
С этого кнута все и началось. Ведь кому из мальчишек не хочется хоть раз, хоть единственный раз подержать эту сказочную штуку в руках, замахнуться и с замиранием сердца хлестнуть так, чтобы небо раскололось на две части!
— Да-ай! Ну, да-ай!..
Но Петро даже не оглянется.
— Я только раз, — чуть ли не плачет несчастный, протягивая руку. — Ты же Феде давал…
А у Петра сердце точно камень.
Но и у того, кто просит, оно не из лопуха. Будет ходить весь день неотступной тенью, липнуть как смола, цепляться колючим репейником, а все-таки добьется своего — сбросит Петро этот королевский знак со своего плеча, даст в дрожащие от нетерпения руки.
— На, хлопай… Только за это три раза завернешь корову.
Гриша не умел ни канючить, ни приставать как смола. Хотя он уже успел познакомиться с ребятами, но в какой-то степени чувствовал себя среди них чужим, городским туземцем, среди этих прожженных солнцем, пропахшим дымом сельских мальчишек. Потому что не умел еще скрутить цигарку из кленовых листьев и высохшего конского кизяка, сплюнуть так, чтобы попасть в тонкий стебелек, находящийся на расстоянии пяти-шести шагов. Не имел «цыплят» на ногах и длинной сумки через плечо. И хотя все это со временем он надеялся приобрести, но наперед знал: не скоро, наверное, научится так клянчить, что и мертвый уступит, лишь бы только не приставал! Поэтому он искал иных путей, подбирал иной ключ к сердцу Петра: целый день он помогал Петру, даже не намекая, какую плату хочет получить за это.
Первым бросался заворачивать корову Петра, когда та хотела пойти в чужое поле. Искал ему листья для самокрутки. Нес следом за ним котомку, когда переходили на новое место. Собирал старый, прошлогодний бурьян для костра, а потом доставал из жара спекшуюся картошку и подносил сыну кузнеца, который сидел, точно заморский султан среди своего верного воинства, поджав под себя ноги. И уже под вечер, когда красное от усталости солнце, отдав людям свое последнее тепло, уходило отдыхать за горизонт, протянул робко руку.
— Чего тебе? — Петро сделал вид, что не понимает. Хитрый, он хорошо видел, ради чего весь день старался сын портного. — Хлестнуть? А этого не хочешь? — Петро поднес грязный шиш под самый нос Гриши. — Я нехристям кнута не даю!
— Хе-хе, нехристь! — запрыгали вокруг довольные мальчишки.
— Я не нехристь! — смутившись, возразил Гриша.
— А кто же ты тогда? — спросил Петро. — И отец твой нехристь, и ты нехристь…
Гриша еще больше побледнел, задрожал и неожиданно для всех бросился головой вперед на своего обидчика. Удар был настолько сильным, что застигнутый врасплох Петро не удержался на ногах, грохнулся на землю, а за ним полетел и Гриша. Катались в пыли, били друг друга. И хотя Гриша вдвое был слабее, он не сдавался: как обозленный щенок, он вцепился в Петра, царапался, кусался, молотил ногами и руками, не чувствуя боли от ударов своего противника.