— Смотри, Исаак, чтобы твой умник да не надумал чего-нибудь недозволенного. Того, что пахнет тюрьмой!
Исаак только вздрагивал, только ежился, стараясь занять как можно меньше места в суровых глазах урядника. Господин урядник, да что вы такое говорите? Чтобы его сын, его Гриша… Да он мухи не обидит, господин урядник!.. А вернувшись домой, лишь беспомощно вздыхал. Что с ним поделаешь, когда он уже не хочет слушать отца? Они уже играют в бунтовщиков, пока доиграются…
И доигрались!
В тысяча девятьсот шестом году, когда озверевшая черносотенная банда двинулась на квартал еврейской бедноты, когда над густой толпой, над иконами и портретами царя спиртовым перегаром повисло многоголосое «Боже, царя храни», Петро привел со своего села троих парней и, вооружившись огромными кольями, вместе с Григорием Гинзбургом и членами его вооруженной дружины, вместе с рабочими депо отправились навстречу незваным «гостям».
Вот тут и пригодилась Петру приобретенная в кузнице, влившаяся в него от молота железная сила. Не пощадил он ни кольев, ни чужих ребер. Не одному пустил дурную кровь, чтобы немного прояснилось в голове, да и попал вместе со своим другом в тюрьму «за подстрекательство к бунту и активное участие в беспорядках». И не миновать бы им царского суда и каторги, если бы они были немного постарше. А так вывели их из камеры после двухнедельной отсидки, накричали, запугали да и отпустили домой.
Вместе их призвали на военную службу, почти одновременно вернулись они с гражданской войны: Гинзбург — в уком, Петро Головань — помогать старику отцу в кузнице, а заодно и поднимать село на укрепление молодой Советской власти…
Вот к этому своему товарищу и поехал Гинзбург в легких укомовских розвальнях. Рассудил так: два кузнеца на одно, пускай даже и большое, село — не слишком ли жирно, Петр Арсентьевич? И известно ли тебе, старый мой дружище, что Ганжа уже и глаза проглядел, выглядывая кузнеца?
— А почему своего не уберегли?
Гинзбург рассказал и об этом.
— Надо еще у отца спросить. Пошли в хату, они как раз дома.
Отец Петра за эти годы сильно постарел: когда-то черная чуприна стала совсем седой, серебрились борода и усы. Он все чаще и чаще оставлял кузницу на сына, а сам проводил целые дни в саду: увлекся старик на старости лет садоводством. Вел переписку с известными садоводами, доставал черенки, собирал новые сорта яблок, груш, слив.
— Что же, — сказал старик, выслушав Гинзбурга. — Если так, я не против. Оно конечно, без кузнеца им хоть пропадай.
— Тем более что не навсегда пойдет туда Петро, — добавил Гинзбург. — Починит людям инвентарь и возвратится… Так я за тобой завтра заеду, — напомнил Гинзбург, садясь в сани. — Успеешь собраться?
— А что мне, бурлаку, собираться? — засмеялся Петро. — Инструмент в руки, мешок на плечи — и готов.
— Ну, будь здоров! Завтра после обеда заеду!
— Заезжай.
Гинзбург потянул вожжи, конь легко и весело вынес розвальни за село, на ровную степную дорогу. Звонко рвал копытами сбитый, утоптанный, спрессованный зимними морозами снег, а вокруг застыли, укрылись сугробами безграничные поля. Ветер морозил щеки Гинзбурга, холодил глаза так, что выступали слезы, щипал за нос, но он не ежился, не прятался в овчинный воротник тулупа, а, выпрямившись навстречу резкому, порывистому ветру, дышал полной грудью, и его застоявшаяся, отравленная затхлым воздухом кабинета кровь все быстрее и быстрее пульсировала в жилах.
Счастливый и радостный, Гинзбург смотрел на пламенеющий запад, который из последних сил удерживал на своей узкой и длинной ладони солнце, что огромным ртутным шаром старалось скатиться вниз, на глубокий снег, с каждой секундой приобретавший все более густую розовую окраску, а в ярах и буераках — синюю, и удовлетворенно думал, что, несмотря на засушливую осень, влаги достаточно и люди будут с хлебом. Ибо за годы детства, а потом и юношества Григорий научился уважать нелегкий труд земледельцев — всех этих крестьян, которые испокон века держат на своих плечах весь род людской, кормя его, поя и одевая, и которым, по злой иронии судьбы, отродясь не хватало места за многолюдным столом: робко присаживались они где-то в конце и благодарили бога за то, что хотя отсюда их не прогоняют.
«Хотя бы весна не подвела! Чтобы не сразу растаял снег, чтобы земля успела увлажниться — тогда будем с хлебом. — Гинзбург начал растирать нос, на ходу выскочил из саней, побежал рядом с ними, согреваясь. — Ну и мороз, черт подери! Такой зимы давно не было!..»…