«Да, действительно «жметь»!» — двигая плечами, чтобы хоть немного согреться, думает Ганжа. Невольно ускоряет шаг, а у него над головой стынет небо. Пронизанное лютой стужей, покрытое звездной изморозью, оно будто тихонько потрескивает, и на нем яркими льдинками вспыхивают новые звезды.
«Вот мороз так мороз! — снова подумал Ганжа, ударяя себя по плечам. — Давно такого не было. Хотя бы сады не вымерзли. Снегу хоть и много, но, если будет так жать ночь-вторую, покалечит деревья… Но с хлебом все-таки будем, некуда деться этому снегу, весь в землю уйдет. Так что зря паниковали…»
Не без удовольствия вспомнил о том, как помог людям собрать озимое зерно и обменять его в соседней губернии на яровую пшеницу. Придет весна, растает снег, задымится паром согретая солнцем земля — ни один кусок вспаханного, подготовленного еще с осени поля не останется незасеянным. Будет хлеб у людей — будет и у государства!
Только несколько хозяев отважились посеять озимые хлеба. Среди них был и Протасий.
Приехал осенью на свое поле и принялся сеять.
— Протасий, что же ты делаешь? Весной не пахал, землю под паром не держал, стерню не лущил, земля пересохла, как камень, а теперь ее сохой ковыряешь да на ветер зерно сеешь!
— Не ваше дело! — оборачивался к советчикам каменной задницей Протасий. — Уходите отсюда и не мешайте, я уж как-нибудь и без вас обойдусь. Если бог по ниве походит, то и на камне уродит.
— Ну и человек! — плевались сердито люди. — Уродился же такой шалопут, создал бог да и нос высморкал!..
«Да, крепкий мороз», — старается отогнать от себя Ганжа невеселые мысли о Марте. Ведь нехорошо, совсем нехорошо получается с Мартой!
Сколько раз приходил к выводу: надо порвать эту связь. Сказать ей прямо, что так и не смог полюбить — не растаял тот холодок возле сердца, как он ни старался его согреть. Честно старался, сам беря себя за грудь, за душу: что тебе, сукин сын, еще не нравится? Чего тебе еще надо? Какую заморскую куклу ждешь? Слышишь ты, старый дурак, посеребренный сединой сорокалетний мужчина! Присмотрись к своим морщинам — какую девушку они очаруют? Посмотри на свои покалеченные пальцы — кто их, кроме Марты, вот так будет целовать? Олена?..
Оленка лежит в могиле, не поцелует, брат, не поцелует. Не пошевелит даже сотлевшими устами, хоть ты, сумасшедший, прячась от людей, приходишь иногда, в самые тяжелые для тебя минуты, в гости к ней. Садишься возле могилы, чтобы не заметили люди, и только Оленка могла бы увидеть, каким ты иногда бываешь несчастным и утомленным, как гаснут твои глаза и бессильно опускаются плечи. Но она лежит, молчаливая и немая, и теперь ей уже не до тебя. Ибо живому — живое, а мертвому — мертвое. Потому что никому не дано перешагнуть границу, которая отделяет жизнь от смерти. Да-а, глубоко припахал ее плуг, не засыплешь, не перебросишь через нее мост, разве только сам уйдешь следом за ней…
«Что же нам делать, Марта, с тобой? Как еще прижать тебя, чтобы растаял этот холодок, как целовать, чтобы зажглось мое сердце? Как это сделать, чтобы не только телом, но и душой слиться с тобой, потому что я сам этого хочу, бедная ты моя молодица!.. Эх, дела, дела! И потянуло же меня тогда прийти в гости да выпить самогонки, будь она трижды проклята!» — с запоздалым раскаянием думает Ганжа, идя к Марте. К Марте, которая запирается так, словно сотни мужиков рвутся к ней в дом, а она открывает дверь только одному. Только единственному, которого ждет с замиранием сердца, едва ненавистное ей солнце закатится за горизонт и унесет с собой угасающий день.
Катись, катись да и не возвращайся вовек! Пускай вечно будет ночь. Пускай будет темень. Чтобы только звезды да месяц охраняли их сон, их страстные объятия. Но не успеет Марта нацеловаться, не успеет упиться любовью, как оно, это солнце, обойдя землю, выбирается из-за горизонта, выставляя свою глупую рожу, светит бесстыдными глазами прямо в окно.
Что тебе надо? Что ты тут забыло? Разве ты не видишь, кто лежит рядом со мной?
Закрывает милого всем телом, старается задержать остатки темной, согретой теплом их тел ночи, а оно выдергивает да выдергивает их своими загребущими руками. И нет уже Марте никакого спасения от солнца.