А когда Марта однажды принялась было завешивать окна на ночь, Василь сорвал рядно, бросил на скамью.
«Хочешь, чтобы завтра и обед проспали?»
«А если бы и проспали, Василек, если бы и проспали? Кому какое дело? Разве нельзя хотя бы раз полежать вволю, понежиться от души, поспать по-человечески, а не по-заячьи?..»
— Марта! Да ты оглохла, что ли? — уже сердито стучит в окно Ганжа, приплясывая на морозе.
Ой, батюшки! У задумавшейся Марты замирает сердце, темнеет в глазах. Она бросается к дверям. Нащупывает засов, дергает его в сторону с такой поспешностью, словно Василю по ту сторону двери угрожает смерть.
— Да заходи, заходи. — И еще в сенях обвилась вокруг, словно приросла, прикипела к нему.
— Взбесилась, что ли? — отбивался от нее Ганжа. — Дай хоть отдышаться!
— Где ты так долго был? — вроде и не слыша его слов, шепчет она, целуя его в шею, в подбородок, в жесткие, намерзшие усы; — Где?..
— Там, где и всегда… Да ты хоть в хату впустишь или так и будем щедровать в сенях до утра?
Только теперь опомнилась. Взяла его за руку, повела, как ребенка, за собой.
«И что за бешеная молодица! — удивлялся Ганжа, идя следом за Мартой. — Уже три года хожу к ней, а все никак не остынет!»
В хате было чисто, уютно, тепло. На столе лежали буханка хлеба и нож, возле них стояли две миски, а между ними жались друг к другу две деревянные покрашенные ложки — Марта купила их три года тому назад на ярмарке в Хороливке, уже после того, как сошлась с Василем. Тут же, на скамье в красном углу, где всегда должен сидеть хозяин, лежало чистое, вышитое красными петухами полотенце — вытирать руки и губы.
— Добрый вечер в хате, — негромко поздоровался Ганжа, снимая покрытую инеем шапку. — Дети уже спят?
— Спят. Они у меня, Василек, послушные, как вечер, так и на печь.
— Да знаю, что послушные…
Не торопясь, словно колеблясь, Ганжа снимал кожанку, а сам косился в сторону постели: покрыла ее Марта свеженькой простыней, положила две пуховые подушки да еще и одеяло подвернула, очевидно чтобы не терять времени. И так потянуло обычно спавшего на подшивках порыжевших газет, на скрипучих сельсоветовских столах Василя в эту чистую постель, что хоть сейчас ложись, не ожидая ужина!
Положил кожанку на скамью, не спеша сел за стол.
Марта мигом положила полотенце ему на колени, мигом метнулась к печи; постучала-побряцала — и уже пар поднимается над миской с борщом, щекочет ноздри неимоверно вкусным запахом.
— Немного выпьешь с мороза, Василек?
Стояла перед ним, держа в одной руке бутылку, а во второй рюмки.
— Не надо, — не хочет сегодня терять головы Ганжа. Да и с какой радости! — Так недолго, Марта, и спиться.
— Что же, не надо, так не надо, — покорно соглашается Марта.
Относит бутылку и ставит на полку, садится рядом с Василем так, чтобы все время касаться его плеча.
— Режь, Василек, хлеб, я еще добавлю борща.
Василь берет буханку и не спеша, так, чтобы не уронить на пол ни единой крошки, так, как учили его мать и отец, отрезает два куска, а Марта, словно завороженная, не спускает глаз с его руки.
— Как ты, Василек, хорошо режешь хлеб!..
Потом, когда была утолена первая жажда поцелуев, когда они лежали, утомленные, на смятой постели, когда хата погрузилась в темноту и стала будто покачиваться, Марта, опершись на локоть и наклонившись к Василю, который лежал, заложив руку под голову, тихо спрашивала:
— Ты любишь меня?
— Как тебе сказать, Марта…
Ганжа сел, достал цигарку, чиркнул спичкой.
Огненная точка то разгоралась, то гасла, покрываясь пеплом. Марта не сводила глаз с этого огонька, и, когда он угасал, она с трудом удерживалась, чтобы не подуть на него. Чтобы не угас, чтобы разгорелся веселым, ровным, светлым огнем, чтобы осветил всю хату да так и горел изо дня в день, из года в год.
Но вот Василь, затянувшись в последний раз, бросил цигарку на пол; падающей звездой пролетела она в темноте, вспыхнула в последний раз и погасла.
— Не знаю, что тебе, Марта, и сказать…
— Так зачем же ты ходишь ко мне?
— И этого не знаю, Марта… Наверное, и не надо ходить…
Марта больше ни о чем не спрашивает его. Уткнулась лицом в подушку, запустила в густые волосы пальцы, вздрагивает оголенными плечами, словно от холода.
— Ну, не надо так, Марта, — глухо говорит Ганжа и, чтобы хоть немного утешить, пробует погладить ее по голове.
Но Марта резким движением сбрасывает его руку, еще глубже зарывается в подушку, словно ищет в ней спасения.
Ганжа осторожно встал, начал одеваться. Взял в руки шапку, постоял в нерешительности, потом подошел к замершей женщине.