— Так я, наверное, пойду.
Марта — ни слова в ответ.
— Закрой за мной, Марта. — Да и вышел, как тот вор, из хаты.
Гинзбург приехал как раз тогда, когда в сельсовет начали сходиться крестьяне на «красные посиделки» — послушать новости из свежей газеты, побеседовать, убить длинный зимний вечер, который тянется, как ленивая кляча: сколько ее ни погоняй, а она едва переставляет ноги!
Сегодня набилось в сельсовет особенно много народу. Ганжа вроде и не говорил никому о том, что должен приехать секретарь укома, разве что случайно обронил словцо, да в селе, где ничто не пропадает, не валяется зря, оно не могло вот так, за здорово живешь, затеряться: кто-то подхватил его да и понес от двора к двору, от хаты к хате.
— Слышали, из уезда начальство приезжает?
— А какая беда его сюда несет?
— Что-то, наверное, делить будут.
— А может, будут переделять землю? Потому что вон у меня шестеро, да жена, да я, вот и получается меньше чем по десятине на едока… А у соседа те же пять десятин на четыре души… Так где же, спрашиваю вас, справедливость?
— У своей жены надо было спросить, когда в постель ложился!
А некоторые из таких шутников, которые еще не перевелись, спасибо им, да и до конца света не переведутся на нашей земле, возьмут да и добавят:
— Нет, люди добрые, совсем не поэтому едет к нам начальство! Слыхивал я, что вышел указ: вместо мужчин женщин будут в армию брать.
— Баб! — вытаращили зенки легковерные.
— Да-да, их… За гряницей уже со всех армий мужчин в три шеи погнали. Только женщин и призывают.
— Так для чего это, кум, женщин?
— А для того, чтобы армии злее были… Потому что мы с вами, кум, как бьемся? Трахнули друг друга кулаками по чему придется, пустили кровь, да и разошлись тихо-мирно по домам… А ну-ка сцепятся моя Варька да ваша Горпина! Война идеть, аж страшно смотреть!..
— Да-а… — тянет встревоженно кум и лезет пятерней к затылку. — А что же мы, кум, будем делать без жен?
— А нас будут прикреплять к тем, которые бракованные.
— Таких и останется не много! — опечаленно произносит кум.
— Ну и что же, коли немного? Нас же будут прикреплять к одной по дюжине…
— Разве что так, — соглашается доверчивый кум, да и задумается: не занять ли очередь к какой-нибудь бракованной?
И не удивительно, что сегодня набилось в сельсовет людей столько, что яблоку негде упасть. Были тут все свои, все комбедовцы, которые почти каждый вечер собирались вместе. Вон Володя Твердохлеб сидит, почему-то нахмурившись: может, поссорился с Марийкой или, может, невеселые дела сельского клуба тревожат его. Шевелит красными губами, словно что-то сердито шепчет себе под нос, неприязненно глядя на тех, которые уж слишком распустили языки. Болтают невесть что, словно они сидят где-то на бревнах, а не в сельсовете, под большим портретом вождя революции. Вокруг этого портрета — черная лента, которую еще в двадцать четвертом году, в день смерти Ильича, повесил Ганжа.
— Вот это наша печаль, вот это наша кровь, — сказал тогда Василь Ганжа, прижимая к груди покалеченные руки.
Ленту так и не снимали. Каждое утро Ганжа осторожно сдувал с нее пыль, разглаживая своими укороченными пальцами.
Немного поодаль от Володи, в тесном кругу крестьян, — Иван Приходько. Этому есть не давай, лишь бы только языком почесать! Вот и сейчас болтает что-то о Чемберлене, развлекает людей. «И зачем так свой язык распускать? — осуждающе смотрел на него Володя. — Все бы им хиханьки да хаханьки!.. Нет того, чтобы серьезно о нашем международном положении поговорить! И куда только дядя Василь смотрит, что не остановит их!..»
Но Ганже сейчас не до Приходька, склонился над столом, записывает что-то в большую, потрепанную общую тетрадь. Что-то очень важное, очевидно, записывает, потому что и не видит ничего и не слышит, сосредоточенно морща лоб.
А к нему уже подбирается старший брат Приходько — Микола. Посматривает на озабоченного председателя, покашливает осторожно в кулак, чтобы привлечь его внимание: видимо, у него есть какое-то дело к Ганже. Этот своего не упустит, этот зря даже на такие посиделки не придет!
«Бывает же такое: братья, а совсем друг на друга не похожи!» — размышляет Володя. Если бы его воля и власть, он бы и минуты не терпел в сельсовете этого «культурного хозяина», а по глубокому убеждению Володи — кулака. Ибо бедняк Микола Приходько за годы Советской власти успел нажить жатку, сеялку, сортировку, плуг, три бороны, хорошую пароконную телегу, двух лошадей, корову какой-то заморской красной породы, которая за один удой давала по ведру молока. Построил новый хлев, кошару и конюшню, а теперь посматривает и на старую, покосившуюся свою хату, что вошла в землю чуть ли не по окна: не поставить ли новую, рубленую?