— В куркулики тянемся? — не выдержал как-то Володя.
— Не в куркулики, а в культурные хозяева! — обиделся тот. — Сама власть призывает обогащаться. Ведь скажи, какая ей польза от таких вот нищих, как ты? И не тебе, сопляку, учить меня, как хозяйствовать!..
После этого разговора между ними черной кошкой пробежала неприязнь.
И только один своим видом тешит сердце Володи — Петро Нешерет. «Вот это настоящий пролетарий, побольше бы таких! Не стремится к проклятому богатству, от которого все зло на свете, не позорит своей бедняцкой чести лишним бревном во дворе: знает — рано или поздно, а придет конец ненавистному индивидуальному хозяйству, будет всемирная коммуна. Вот тогда и придет к ней мужик Петро — голый, чистый от мелкобуржуазной собственности, со святыми бедняцкими мозолями на своих пролетарских руках».
Он и сейчас не пробивается вперед, хотя и имеет на то полное право, а примостился возле дверей, тихо сосет цигарку, улыбается каждому, словно ребенок: никого, мол, я не хочу обидеть, а хочу, чтобы всем было хорошо. И уже пристает к нему Иван Приходько с недопустимыми в сельсовете разговорами:
— Петро, а Петро! А расскажите, как вы женились… Да что же вы молчите? Рассказывайте, не стесняйтесь, туточки все свои… Не хотите?.. Ну, так я уж за вас расскажу… Так вот, люди добрые, как женился Петр да привел молодую жену в хату, так никак попервах у них тее той, как его, не выходило: отворачивается от него жена к стенке — и квиты!.. Да-а… Где-то уже на третий день Петро и говорит отцу по-секретному… Отец у него спал в той же хате, на печи… «Вы, говорит, батя, посильнее храпите, когда ляжем спать, потому что Фрося стесняется: все думает, что вы не спите…» Ну, отцу жаль сына, вот он, как легли, и давай храпеть изо всех сил… Храпел так, что даже посинел, чуть было на тот свет не отправился. А утром и спрашивает сына, все ли в порядке. «Да где там, батя, в порядке, когда вы так громко храпели, Фросю пугали!» Эх, как треснет отец сына кулаком по лбу: «Рассукин ты сын, я, можно сказать, голос сорвал, чуть было богу душу не отдал, храпя, а ты еще и насмехаешься надо мной!..»
— И не правда, и не ударили! — не выдержал Петро.
— Не ударили? — искренне удивился Приходько. — Как же, Петро, не ударили, когда об этом твой отец-покойник моему покойному отцу рассказывал!
А люди что, люди рады случаю посмеяться, хотя мало кто из них верил всей этой истории: и стар и мал знает, что за птица Иван Приходько. Бывало, идет летом по селу — шапка на глаза надвинута, вид озабоченный, идет и вроде никого не видит.
— Добрый день, Иван! Что это вы, разбогатели, что так загордились?
— Это вы, Свирид! — будто проснется Иван. — Извините, а я и не заметил вас. Только не потому, что разбогател.
— Ослепли, что ли?
— Да и не ослеп… Шел вот тут мимо Ониська, а там такое, что даже страшно смотреть… Ну, бывайте здоровы!..
— Да подождите, Иван! — бежит следом за ним подогреваемый любопытством Свирид. — Скажите, что там такое.
— Да что там, Свирид, рассказывать! Я не рад уж, что и сам увидел, а тут еще и вам рассказывать…
Так ничего не добившись от Ивана, Свирид постоит-постоит да и потащится в самую жару на противоположную сторону села: посмотреть, что же там происходит у Ониська.
А Онисько или спит в тени под грушей, ничего не ведая, или его вовсе и дома нет. Только тогда поймет Свирид, как над ним подшутил проклятущий Иван! Поймет, но слишком поздно.
И учтите: все знают, что за ягодка Иван, а захочет — кого угодно обманет. Подстережет, потянет за лукавую ниточку — и уже ты на крючке!
«Что за человек Иван! — недовольно косится на него Володя. — Совсем, можно сказать, несерьезный человек!» Володя уже собирался выйти в сени, чтобы не слушать этой болтовни, как появился Гинзбург, ведя за собой плечистого незнакомца в новом, до колен, кожухе.
«А это что за шишка?» — стали присматриваться да принюхиваться вмиг притихшие крестьяне. Уловили запах угля и пережженного железа, заметили и черные, металлического блеска ладони: «Ах, вот кого привез нам секретарь!» — да и потянулись к кисетам — угощать кузнеца табаком. «Бери, человек хороший, хоть все выгребай, только выручи нас из лихой беды!»
— Ну как? — громко спросил Гинзбург, потирая красные, озябшие на морозе руки. — Как поживаем?
— Живем — не горюем, — сразу ответил Иван Приходько (и тут он должен быть первым). — У кого дыра на латке, а кто и так на луну голой спиной светит.