— Товарищ секретарь, вы еще не спите?
— Не сплю. А что?
— Да не знаю, спрашивать вас или не спрашивать…
— Спрашивай, коль начал.
Володя зашуршал, подползая на край печи, высунул взъерошенную голову.
— Товарищ Гинзбург, а когда будет мировая революция?
И столько нетерпения в его голосе, что кажется — скажи Гинзбург, что еще не скоро, Володя не выдержит, тут же помрет.
— Видишь ли, Володя, не так легко ответить на этот вопрос.
— Так вы не знаете, когда будет мировая революция?
— Не знаю, Володя, — честно признался Гинзбург. — Здесь надо запастись терпением и ждать.
— Да, хорошо вам говорить, вы на гражданской были! — обиженно отвечает Володя, и истосковавшаяся по революционному подвигу душа его полнится мировой скорбью. — Вот так и дядька Василь: «Жди, — говорит, — успеешь еще навоеваться…» А я, можно сказать, еще ни одного буржуя не пристрелил. Не слышал, как и пули свистят.
— Лучше бы тебе и не слышать, Володя! — И, чтобы переменить тему разговора, Гинзбург поинтересовался: — А у тебя есть девушка?
Володя заерзал так, словно под него посыпали острых колючек. Посопел, потом нехотя ответил:
— Да есть…
— Как ее звать?
— Да-а Маруся…
— Маруся… Маруся… — словно привыкая к имени девушки, повторил Гинзбург. — Кто же она, Володя?
— Беднячка, — с чуть заметной гордостью ответил Володя. — Только родители у нее это…
— Что же родители, Володя?
— Да-а это… еще классово несознательные… В церковь учащают… И Марусе запрещают встречаться со мной. Говорят, что я черту душу продал…
— А Маруся?
— Да Маруся вроде ничего… Только еще поработать над ней надо, перековывать…
«Что же, перековывай, Володя, — улыбается про себя Гинзбург. — Это дело серьезное…»
— Товарищ Гинзбург, а вы женаты?
Гинзбург долго молчал. Потом коротко бросил:
— Не женат… Давай уже спать, Володя…
Володя еще немного повертелся и затих, — видимо, уснул. Спал и не знал, какую больную рану растравил этим своим вопросом.
«Эх, Володя, Володя! Ничего ты, Володя, еще не знаешь! Да и зачем тебе знать? Спи себе крепко, и пусть снится тебе мировая революция, классовые бои, в которых ты мечтаешь принять самое активное участие. А может, и Маруся… Что же, Маруся — это тоже неплохо, хотя она и не идет, разумеется, ни в какое сравнение с «мировой». Маруся — это тоже хорошо, очень хорошо, дорогой мой Володя, поверь мне — хорошо, так хорошо, что и я не хотел бы других снов. Но что же поделаешь, Володя, сны не приходят по заказу, не зависят от нашей воли, и, может быть, поэтому я так долго не могу сомкнуть глаз, хотя эта уютная хата, обняв меня своими руками, приласкав, все нашептывает: «Спи, спи, спи…»
Только не таких рук жаждет сердце товарища Гинзбурга. Товарища Гинзбурга, секретаря укома, который по своей должности призван жить для людей, заботиться о людях, отдавать людям всего себя, всего, до последней капли. До последнего вздоха! До последнего биения его партийного сердца!
Поэтому и идут к товарищу Гинзбургу знакомые и незнакомые, поэтому и останавливают его, где только увидят: «Товарищ Гинзбург, помоги», «Товарищ Гинзбург, посоветуй…» А кто посоветует, кто поможет, кто посочувствует ему, не товарищу Гинзбургу, не секретарю укома, а просто Григорию, Грише, который вот лежит, все еще подложив под голову руки, да и выглядывает неизвестно что, да и прислушивается неизвестно к чему… Отец? Володя? Все эти люди, которые проводили его до этой хаты?..
Возможно, они и посочувствовали бы ему. Возможно, и так. Только Григорий не скажет им ни слова. Только они никогда и ни за что не узнают о том, что у секретаря укома тоже, может, есть сердце, что и секретарь укома тоже, может быть, иногда видит во сне не только совещания и конференции, но и тихие вечера, и мечтательные звезды, и чьи-то нежные глаза.
Товарищ Ольга…
Постой, а при чем тут она? Кем она приходится Гинзбургу, что спрашивать у нее совета, искать сочувствия?
Так в том-то и беда, что ни при чем!
Сам не мог понять, откуда все это взялось. Только чувствовал, что ему все больше и больше не хватало товарища Ольги. Ее серых серьезных глаз (Григорий никогда не думал, что серый цвет может быть таким прекрасным). Ее энергично сжатых губ, высокого светлого лба над задумчиво изогнутыми бровями. И короткой, как у задиристого мальчишки, прически. Не хватало товарища Ольги…