В последнее время он стал замечать то, на что прежде не обращал внимания. То несущественное, что никогда не интересовало его до встречи с Ольгой, те милые мелочи, которые дано замечать лишь влюбленным. Как она ходит. Как улыбается. Как пожимает руку, когда здоровается. И какие у нее маленькие ладони. Как время от времени она проводит рукой по волосам, отбрасывая их назад. Как краснеют у нее щеки и загораются глаза, когда она чем-либо увлечена. И ее привычка входить в кабинет — открыть дверь так, чтобы ветер подул, быстро подходя к столу, энергично протягивая руку.
— Здравствуй, Григорий! Говори, зачем звал.
«Говори, зачем звал»… Легко ей спрашивать, глядеть на него своими серыми глазами, а он так терялся, что на миг забывал, зачем ее вызывал. (А может быть, и не было большой необходимости вызывать Ольгу? Не лукавит он сам с собой, товарищ секретарь укома, убеждая себя в том, что этот вопрос можно решить только в присутствии товарища Ольги?) И чтобы скрыть смущение, минутную растерянность, Гинзбург начинает озабоченно рыться в ящике письменного стола. Так и не найдя ничего, Гинзбург сухо произносил:
— Садись! Есть одно дело.
И только тогда, когда товарищ Ольга, попрощавшись, уходила, только тогда разрешал себе Гинзбург посмотреть на нее. Смотрел, словно завороженный, и очень боялся, что она вдруг обернется и все поймет…
С мыслями об Ольге и уснул товарищ Гинзбург. А проснувшись утром, не захотел еще на день оставаться в селе, хотя Ганжа и просил его. Знал, вот-вот приедет Ольга, и хотя ему очень хотелось увидеть ее, однако пересилил себя и отправился в соседнее село, где его уже поджидали люди: какая-то умная голова распорядилась, чтобы в сельскую потребительскую кооперацию принимали только членов комбеда!
И не успел, как это говорят, за ним и след остыть, не успел Ганжа проводить глазами легкие укомовские розвальни, как возле сельсовета появились еще одни сани и из них, не дожидаясь, пока остановятся, соскочила товарищ Ольга. Махнула рукой, крикнула вслед крестьянину, который ее подвозил по дороге, направилась к Ганже, стоявшему на крыльце, недовольно хмурясь. «Пропадет день из-за этой сатаны! Ишь как чешет, только снег разлетается во все стороны! Хоть бы замуж скорее выходила, может, хоть муж немного умерил бы ее пыл!.. Только где уж ему, бедняге, справиться с такой! Зануздает с первого же дня и будет кататься на нем!»
И, повеселев немного от этих мыслей, Ганжа спустился с крыльца, протянул руку:
— С приездом, товарищ!
— Здравствуйте, товарищ председатель! Рад гостям?
— Да как не радоваться! Я тебя, товарищ, как увижу, так все поджилки затрясутся — хоть сразу в пляс!
— А где Гинзбург?
— Сбежал.
— Как сбежал?
— А вот так: взял да и сбежал. Как узнал, что тебя сюда несет, сразу вскочил в сани — только мы его и видели!
— Ты все шутишь, — недовольно заметила товарищ Ольга. — Пошли лучше в сельсовет.
Зашла в комнату, сморщила нос:
— Фу, накурили! А пыль какая!..
— Ты, может, сначала разденешься? — спросил Ганжа, сдерживая раздражение. «Ишь, какая чистюля! Посидела бы ты вот здесь да понюхала, чем люди пахнут!»
Ольга быстро сняла кожушок, шапку-ушанку, стала поправлять волосы, ища что-то глазами.
— У тебя зеркало есть?
— Мы больше в ведро заглядываем, — едко ответил Ганжа.
— Напрасно, — спокойно ответила Ольга. — Было бы зеркало, ты тогда бы, может, хотя бы через день брился. А то отрастил щетину — хоть жатку пускай!
Василь невольно взялся рукой за подбородок. «И собирался же побриться сегодня, но когда побреешься, если с раннего утра приперся за справкой Иван — собирается своего старшего в город учиться отправлять. А тут и Гинзбург. Посидели, поговорили да и не опомнились, как надо было идти…» Досадливо потерев колючий подбородок, Ганжа спросил:
— Надолго к нам?
Ольга приподняла брови, в ее больших серых глазах легкой тенью скользнула улыбка.
— А ты как бы хотел?
— Да, понимаешь, как раз сегодня отправляем в уезд подводу. Так можно было бы и тебя подвезти…
— Вот это мне нравится! — засмеялась Ольга, и лицо ее стало совсем юным, так что Ганжа не дал бы ей сейчас больше восемнадцати лет. — За что я тебя, товарищ Василь, люблю, так это за твою простоту: что на уме, то и на языке!
— Я тебя тоже люблю, — бросил Ганжа, и на его утомленном небритом лице отразилась обреченность.