— Вот и хорошо! — Ольга расстегнула старую полевую сумку, вытащила оттуда газеты. — Читал?
— Да читал…
— Вот этим пока что и займемся.
— А потом что будем делать? — с робкой надеждой («Авось к обеду и закончим!») поинтересовался Ганжа.
— А тогда?.. — Ольга немного подумала, закусив ровными белыми зубами нижнюю губу, затем взмахнула головой, отбрасывая светлые волосы, спадавшие ей на глаза. — А тогда, товарищ председатель, тогда проверим школу, как работают кружки по ликвидации неграмотности, поговорим с учителями…
«Сегодня не уедет! — совсем опечалился Ганжа. — И принесло же ее на мою голову! А все из-за Володьки, чтоб ему пусто было!»
— Так что, посылать за Ивасютихой?
— Лучше давай мы к ней поедем, — решила Ольга. — Надо же посмотреть, в каких условиях учились дети. Да и с детьми придется поговорить, расспросить, чему и как она их учила…
Спустя полчаса они выехали из сельсовета. Ганжа сам правил лошадью, Ольга сидела сбоку, а сзади, нахохлившись вороном, сидел Володя. Не хотел, очень не хотел ехать с ними, пока товарищ из укома не набросилась на него:
— Что же это получается, нашкодил — и в кусты? Вы сами разбирайтесь, а моя хата с краю?
— И совсем я не шкодил, а правду писал! — возразил Володька, загнанным зверьком глядя на совсем еще молодую женщину, которая прижала его между столом и стеной.
— Тогда тем более надо ехать! А ну-ка, собирайся, некогда тут торговаться!
И Володя вынужден был садиться в сани.
Ехал словно на убой. Не Ивасют он боялся, что ему Ивасюты? Классовый враг! Тут дело ясное, тут Володя непоколебим. А вот Ганна… Вдруг снова вздумает вцепиться в его комсомольскую чуприну, опозорит перед товарищем из уезда! Ведь ей что, она еще классово несознательная. Совсем, можно сказать, темный элемент!..
Сельсоветовский жеребец, застоявшись в тесном станке, весело катил сани, разбрызгивая на снег радужную пену. В бледном небе, окутавшись розовым туманом, стыло солнце, и было оно такое тусклое, что ни от коня, ни от саней почти не падала тень, а только какое-то подобие ее. Вокруг лежал снег, то слегка подсиненный синькой, то покрашенный в розовые тона, — бесконечные полотна, сотканные, выстиранные, отбеленные хозяйственной зимой и разостланные из края в край, от горизонта до горизонта. Придет весна, свернет все эти полотна в огромнейшие тюки, спрячет в разрисованные травами и цветами сундуки. Однажды проснутся люди и глазам своим не поверят: был снег — и нет снега! Только парит увлажненная земля, только струятся по ней ручейки и где-то в самых глубоких буераках и глухих ярах еще доживают считанные дни посеревшие от смертельной усталости, обведенные траурной рамкой из мокрого суглинка кучи слежавшегося снега.
А пока что даже не верится, что не так уж и долго до первого весеннего тепла: мороз — даже глаза слипаются, даже стынет душа!
Товарищ Ольга терпела-терпела, ежилась-ежилась, не выдержала, соскочила с саней, побежала рядом, держась одной рукой за поручень, чтобы не отстать.
— Что, ноги замерзли? — спросил Ганжа и натянул вожжи, сдерживая жеребца.
— Ничего, отойдут.
Ганжа посмотрел на стоптанные сапожки и покачал головой: «Где уж им, бедным ногам, отойти! Совсем, можно сказать, никудышная обувь!»
— Ты хоть бы валенки взяла, едучи сюда. Отморозишь ноги — Гинзбург меня без хлеба съест! Скажет, что умышленно заморозил… Да садись лучше в сани, скоро до хаты доедем. Там и отогреешься.
Ольга вскочила в сани, зарылась ногами в солому, а Ганжа подхлестнул жеребца, и понеслись, помчались небольшие санки — с холма на холм, из долины в долину.
Договорились сначала заехать к Ганне — она живет ближе. Но как только свернули с узкой дороги на еще более узкую, которая вела к усадьбе Мартыненка, Володя закричал:
— Дядька, остановите!
И не успел Ганжа натянуть вожжи, как Володя прыг в снег. Застыл на дороге как столб.
— Ты чего?
— Я туда не поеду. Я тут вас подожду…
— Замерзнешь, чудак!
— Не замерзну.
И как его ни уговаривали, не двинулся с места.
— Ну, как хочешь! — рассердился наконец Ганжа и хлестнул лошадь.
Ольга все время оглядывалась на печальную фигуру юноши (сейчас Володя был похож на аиста, который отбился от стаи) и с сожалением сказала:
— Замерзнет ведь!
— Не замерзнет! — утешал ее Ганжа, подгоняя жеребца. — Мы скоро вернемся.
Пока поговорили с Ганной, пока вернулись, прошел час времени. Володя за это время вытоптал круг: ходил по нему, как молодой бычок на привязи, ударяя руками под мышками, чтобы хоть немного согреться. Вскочил в сани с такой поспешностью, словно это были не сани, а печь.