Но Микола зашел во двор не через калитку, — проваливаясь по пояс в сугробы снега, обходя завалы, он подкрался через огород и тихонько постучал в темное окно.
Постучал и замер, прислушиваясь, насторожив, как заяц, уши, а сердце стучало, как пудовый кузнечный молот. И Миколе стало жарко, ему уже нечем дышать, хоть расстегивай короткий кожушок на заморском меху! Переборов страх, снова постучал в окно, прижался разгоряченным лбом к ледяному стеклу и тихо окликнул:
— Мама!
Мать всплыла по ту сторону окна, словно в каком-то мареве, бледная как мертвец, в длинной сорочке, какая-то прозрачная. Показалась и застыла, прильнув лицом к окну. И Микола увидел ее большие глаза, не глаза — темные впадины на худом, изможденном лице.
— Мама, это я… Не узнаете разве, мама? — нервничал Микола.
Мать не шевельнется. Она словно слилась, примерзла к холодному, одетому в ледяные ризы стеклу, и Миколе стало казаться, что он прижался не к окну, а к иконе. Что не на минуту, а навеки запечатлелось в этом холодном окне измученное, худое лицо его матери.
— Мама!.. Вы слышите, мама?..
Вдруг лицо матери растаяло, скрылось в темноте, и окно снова стало пустым. Тогда Микола отпрянул от него, пошел к двери.
Не успел он закрыть дверь, как мать повисла у него на шее, слилась с ним, не оторвать, не отстранить! Он так и вошел в хату с замершей на его груди матерью.
Потом, осторожно освободившись из ее объятий, попросил:
— Завесьте, мама, окно.
Все еще всхлипывая, она долго копошилась во тьме, пока нашла одеяло. Подошла к Миколе, подала его:
— Закрывай уж ты, сынок, потому что меня ноги не держат.
Микола старательно завесил окно, достал зажигалку, покрутил колесико, пропитанный бензином фитилек подхватил искру, вспыхнул, освещая лицо сына.
— Где тут у вас, мама, лампа?
Она молча пошаркала к полке с посудой, принесла и поставила на стол лампу. Лампа была старая, с надбитым стеклом, и, когда Микола зажег ее, пламя загорелось не ярко и весело, омывая стеклянные края, а будто из последних сил, словно угасая. И этот мелькающий, неустойчивый свет падал на похожую на скрюченный палец старую Гайдучиху, худую-прехудую, с почерневшим лицом.
— Как же вы, мама, подались! — с болью промолвил сын. Он стоял перед ней, еще не раздевшись, в кожухе, в шапке, в высоких, до колен, добротных сапогах с большой котомкой за плечами.
— А как же мне не податься, сынок! — грустно улыбнулась старуха уголками губ. — Как же мне не податься после смерти Василя и твоего отца… Да и тебя, сынок, не надеялась встретить на этом свете… Я уже стала как та верба без воды, высохла до последнего корня. Слоняюсь по белу свету, зачем — сама не знаю.
— Так вы знаете про отца? — спросил мрачно Микола. — Кто же вам сказал?
— Добрые люди передали… Добрые люди, сынок… Убили его где-то на границе да там и зарыли… Вот так, без хреста, без батюшки…
— Что же, мама, такая их судьба. Видно, на роду им так было написано.
— Да-да, написано, — печально согласилась мать и подняла на сына глубоко запавшие, полные тревожного блеска глаза. — Только злой писарь писал это, сынок. Пусть уж старик провинился перед людьми и богом, а меня за что же так карать?
— На том свете все воздастся, за все ваши муки воздастся вам!
— Ох, сынок, кто его знает, какие люди на том свете живут! — тяжело вздохнула мать. — Может, и на том свете не будет покоя моей душе из-за мужа… А ты, Коля, откуда? Не из Сибири ли?
— Нет, не из Сибири, — неохотно ответил сын, раздеваясь. — Потом расскажу… К вам, мама, никто не заходит?
— Нет, сынок, никто… Приходили когда-то, спрашивали о тебе, да и те перестали ходить.
— Ну, вот и хорошо!
— Что же, сынок, хорошего?
— Что не будут заходить. Потому что я, мама, пришел так, чтобы меня никто не видел… И вы смотрите никому ни гугу!
— Ты что же, снова в банде?!
— Какая там банда! — махнул рукой. — Только не надо, чтобы обо мне кто-нибудь знал. Не приведи бог, Ганжа узнает, он меня на тот свет спровадит…
— А я надеялась… Думала, ты пришел жить по-человечески, — с горечью произнесла старуха.
— Где уж мне, мама, так жить… Не пойду я кланяться им, их руки в крови отца и брата.
— А может быть, простили бы тебя? — словно и не слыша слов сына, промолвила мать.
— Нет, они меня не простят, — глухо ответил Микола. — Вы, может, хоть поесть дадите мне с дороги?