«Дорого вы, мои враги, за все это заплатите! — мстительно подумал Микола, часто мигая глазами. — Найдется пуля и для Ганжи, и для Ивасюты, да и еще кое для кого…»
И хотя все те, кто во время пребывания Миколы за границей терпеливо обучали его, снаряжали, сопровождали, наставляли, строго-настрого наказывали ему забыть личные обиды, не вздумать сводить счеты со своими врагами, а заниматься только тем делом, которое ему поручено, Микола сейчас совершенно не желает прислушиваться к их наставлениям. «Легко вам болтать! А побывали бы вы тут да посмотрели на разрушенное свое хозяйство и измученную мать… Ничего не случится, если я стукну одного-второго. Уложу, кого надо, а там — ищи ветра в поле!..»
Тем временем мать уже разожгла печь. Комната наполнилась розовыми отблесками, от стен повеяло теплом, успокаивающим уютом, и Микола то закрывал, то открывал глаза, а затем и задремал.
Он прожил у матери два дня — все отлеживался да отсыпался. А на третью ночь проснулся от крика. Испуганный, поспешно зажег лампу, бросился к печи. Почерневшая до неузнаваемости мать рвала на себе обеими руками сорочку, на обтянутых посиневшей кожей ребрах темными мешочками болтались высохшие груди. На тонких, бледных губах выступила пена, она шевелила ими, порываясь что-то сказать, а в обращенных к сыну глазах светилась такая скорбь, такое отчаяние, что у Миколы обуглилось сердце и он, охваченный страхом и жалостью к матери, схватил ее сцепленные руки, стал их целовать, содрогаясь от рыданий.
— Мама, не надо!.. Мама, не умирайте!.. Слышите, мама!!
Она всхлипнула раз, всхлипнула второй… вытянулась…
Сколько времени простоял возле умершей матери, Микола не знал. Опомнился лишь когда в лампе выгорел керосин и она начала гаснуть, а в хату сквозь окно вползал холодный зимний рассвет…
Еще никогда Миколе не было так жутко, так одиноко, как в этот день, когда он один на один находился с умершей матерью.
Наконец наступила ночь, Микола стал собираться в дорогу — оставаться дома он не мог. Повезло Ганже и его дружкам на этот раз — не сможет Микола сейчас осуществить своих намерений. Ну ничего, они еще дождутся своего, еще попадутся ему в руки…
В опасную дальнюю дорогу собирался Микола, мертвую мать оставлял на чужие руки. Кто-то обмоет ее и оденет в чистую одежду, кто-то положит в гроб и отвезет на кладбище, кто-то снимет шапку, а возможно, украдкой и слезу смахнет, потому что испокон века никто не станет танцевать над покойником, каким бы врагом он ни был ему при жизни, — тяжкий это, смертный грех! Кто-то проводит ее в последний путь, бросив горсть мерзлой земли на крышку гроба, только не будет провожать ее сын…
Оставлял свою мертвую мать людям, не хотел только оставлять им ничего из своего добра — ни хаты, ни сарая, ни повети. При одной мысли о том, что здесь поселится какой-то голодранец, его начинала трясти лихорадка.
В полночь взял на руки остывшее, легкое, как щепка, тело матери, вынес его из хаты. Положил посреди двора, подстелив под нее отцовский кожух (чтобы он не достался никому, оторвал рукава и изрезал полы), а под голову положил подушку, укрыл рядном. И лежала мать на широкой снежной постели, неподвижная, загадочно молчаливая, словно знала что-то такое, чего не дано было знать никому другому. И пристально смотрела в небо, уже не замечая родного сына. Глядела так неотрывно, словно хотела увидеть тех ангелов, которые должны были прилететь за ее измученной душой и унести ее с собой, унести на усеянных звездами крыльях в далекое царство рая, где нет ни печали, ни слез.
А в это время ее сын, одетый в тот же полушубок, на чужом, не нашем меху, возился возле хаты, сарая и клуни, закладывая в стрехи коробки с серными фитилями и порохом. Покуда будут тлеть эти фитили, Микола пройдет не один десяток километров. Он постучит в темное окно и передаст отцу Диодорию поклон от старшего сына, который еще в девятьсот двадцатом году убежал вместе с белополяками, — только тогда вспыхнет порох и красные всполошенные петухи одичало вырвутся на волю. Мигом обсядут и хату, и клуню, и сарай, взмахнут, захлопают пламенными крыльями, багровыми отблесками украсят двор и мертвую Гайдучиху, лежащую посреди него…