Сначала эти челюсти приносили деду немало неприятностей: дважды с непривычки так укусил себя за язык, что он распух и стал как вареник. А тут еще и невестка, словно умышленно, не выпекла как следует хлеб: возьмет дед ломоть, откусит — и вытащит изо рта вместе со «скусственной» челюстью!
Но все это мелочи. С этим еще можно жить на свете! «Посмотрим, Василь, что ты теперь мне запоешь!» — мстительно думал дед Хлипавка, возвращаясь из уезда в родной дом.
Сидел сзади в санях, на мягкой соломе, дремал, согреваемый ласковыми лучами весеннего солнца, которое, сбросив ледяную сорочку, щедро пригревало, расплавляя снег, заливая талыми водами поля и дороги. И уже на бугорках начинала показываться черная пашня, по которой прохаживались вороны, покачивая тяжелыми клювами. Уже струилось синими ручейками небо, предвещая то недалекое время, когда на прогретую, разбуженную землю выйдет сеятель и не спеша бросит в нее первое зерно. И будет лежать оно, крохотное и незаметное, до поры до времени, набухая и прорастая, а потом пробьет корку земли, высунет бледно-зеленоватый клювик, потянется к весеннему солнцу, поднимется над полем — стройное, молодое, напористое.
III
Поздней осенью, когда в поблекшем небе угасали утомленные звезды, к отцу Диодорию снова постучал неожиданный гость.
В этот раз стучать пришлось недолго: только прикоснулся рукой к запотевшему стеклу, как в нем сразу показалось серое лицо. Молча кивнуло бородой: иди к дверям, сейчас открою!
— Никто не видел? — спросил хозяин вместо приветствия.
— Не бойтесь, никто, — ответил ему в тон Микола, ступая в темную пасть сеней. — А если бы кто-нибудь и увидел, больше ему не пришлось бы видеть!
— Слава богу, слава богу… — облегченно шептал отец Диодорий, ведя гостя в светлицу.
Шел за молодым Гайдуком, на голову выше его, костлявый, худой, затаив в спрятанных под высокими надбровными дугами глазах тревогу. Как только вошли в светлицу, поспешно опустил шторы на окнах и только тогда зажег лампу. Да и то подкрутил фитиль так, лишь бы светлый язычок пламени едва выглядывал из своей норки. И тревога хозяина невольно передалась гостю.
— Что, может, приходили? — шепотом спросил он, сверля взглядом отца Диодория.
— Пока что бог миловал, — так же тихо ответил отец Диодорий. — В соседнем селе на прошлой неделе взяли отца Николая…
— Ему что-нибудь известно обо мне? — встревоженно перебил Микола.
— Я с ним не успел поговорить…
— Значит, не знает?
— Да говорю же, не успел!
— Ну, это ваше счастье, что не успели! А то бы уже и за вами пришли… — И после минутной паузы уже иным, спокойным тоном: — За что же его посадили?
— Будто бы за то, что сын был в белой армии…
— Ну, о вашем не узнают, — успокоил его Гайдук.
— Дай боже… дай боже… — перекрестился отец Диодорий.
Оглядев помятую, запыленную одежду гостя, порыжевшие от пыли сапоги, туго набитый мешок, оттягивавший плечи, засуетился, приглашая садиться.
— Всю ночь шел, устал, — признался Микола, с облегчением освобождаясь от мешка.
Пошевелил онемевшими плечами, провел рукой по небритому, словно покрытому серой пленкой, лицу, охрипшим голосом попросил:
— Мне бы умыться…
Пока гость умывался, плескаясь в воде и фыркая, как изнуренный конь, отец Диодорий пошел будить матушку: надо же накормить гостя с дороги.
— А?.. Кто?.. — Матушка никак не могла вырваться из объятий крепкого предутреннего сна, запутавшаяся на широкой кровати, среди одеял, перин и подушек. — Какой гость?
— Да тот же, от Лени! — сердито зашипел отец Диодорий, тряся матушку за дряблое плечо. — Ты встанешь сегодня или нет?!
Услышав о сыне, матушка вскочила с кровати. Она так и побежала бы к Гайдуку, с распущенными волосами, в одной сорочке, если бы не муж.
— Хоть набрось что-нибудь на себя да космы подбери! Не бойся, не убежит! — И тяжело пошлепал в светлицу.
Микола, с мокрыми, прилизанными волосами, с темными пятнами на воротнике (видимо, плескал воду и на шею), сидел у края стола и казался теперь не таким усталым. Диодорий присел рядом, подергал редкую бородку и с нескрываемой тревогой спросил:
— Как же там Леонид?
— Живет, батюшка, как барин. Дай боже каждому так жить!
— Как барин… — повторил отец Диодорий, и всегда суровые его глаза на какой-то миг утратили свой острый блеск, а лицо как-то смягчилось, словно оттаяло, и даже сухие, крепко сжатые губы не казались уже такими окаменевшими. — Матушка, ты слышишь? — обратился он к жене, которая стояла, прижавшись к косяку, и не могла оторваться от него; она задрожала всем телом, лицо у нее задергалось, и по щекам покатились к печально раскрытому рту слезы. — Слышишь, матушка? Наш Леня живет там как барин!