Отец Диодорий получил приход в то благословенное время, когда, как говорят, в воздухе не пахло не только революцией, но даже бунтами. Правда, в те годы попадались среди тихой и смиренной отары божьих овечек недовольные и горлодёры, которые не хотели ждать райской жизни после своей смерти, а стремились испытать ее на этом свете. Но тогда еще молодой батюшка проявил особенную твердость в расправе с непокорными: обличал в грозных проповедях, полных грома и молний, а если не помогало, отлучал самых упорных от церкви, беспощадно пропалывал божью ниву от «плевел».
Вскоре об отце Диодорий разнеслась слава как об очень суровом и непоколебимом в церковных догматах священнике. Мнил себя беспощадно карающим мечом в руках Спасителя, призванным очищать вверенные ему души от всякой скверны, и не раз твердил, что только страхом можно удержать людей от искушений дьявола.
Постепенно-постепенно отец Диодорий прибрал к рукам своих прихожан. Знал о них все, может быть даже больше, чем они сами знали о себе. Кто с кем встречается и о чем разговаривает, кто о чем думает или собирается думать, какое у кого имущество и какой у кого был урожай, даже когда у кого опоросилась свинья или окотилась овца. Все это не проходило мимо внимания батюшки, всему он вел свою бухгалтерию, чтобы церковь не оставалась без духовной и материальной доли.
Любил каждое воскресенье пройтись после богослужения по селу. Медленно, не спеша, как и подобает духовной особе, с суровым лицом, с тяжелым крестом на груди. Ничто не могло укрыться от его зорких, пронизывающих глаз, и прихожане, встречаясь с батюшкой, казалось, становились ниже ростом. Ибо даже невинные чувствовали за собой какую-то вину. А он время от времени останавливал одного, подзывал другого:
— Иван, что-то я не видел сегодня твоей жены в церкви.
— Так она же, батюшка, больная.
— А болезнь чем излечивается, как не святой молитвой? Смотри мне, Иван: тело спасаете, а душу губите!
И сурово отправляется дальше, даже не протянув Ивану руку для поцелуя. Знал, что Иван умрет, но в следующее воскресенье приведет свою жену в божий храм.
Не давал руки и Оникию, хотя тот и наклонялся, выставляя потрескавшиеся губы.
— Не будет тебе моего благословения! Не будет! — метал молнии из-под грозно насупленных бровей.
— Чем же я, батюшка, провинился перед вами? — замирал от страха Оникий.
— Не передо мной, нечестивец, а перед богом! Какая твоя отцовская обязанность? Воспитать своих детей в страхе божьем, в покорности. А как ты их воспитываешь?
— Да разве я, батюшка, их не воспитываю! — пытался было оправдаться Оникий. — Шкуру сдираю — так их воспитываю!
— А твой старший прошлой ночью с кем в Свиридовой клуне сено утаптывал? Вот так, без венца, без брака, без благословения церкви, как те твари нечестивые, — да прямо в ад! Так и знай: не обвенчаются — забудьте и дорогу в храм!
И смотри, спустя некоторое время стоит молодая пара посреди церкви, стоит и не дышит, боясь взглянуть даже на сурового священника. А потом, уже на свадьбе, почесывая беспощадно избитые отцами спины, удивляются, откуда проклятущий поп узнал об этой клуне: ведь пробирались к ней в такую глухую ночь, что хоть глаз выколи — ничего не увидишь!
— Не обошлось без нечистой силы! — чесал затылок жених, все еще не смея приблизиться к невесте, теперь уже законной своей жене: а вдруг и опять сделает что-то не так, как требует отец Диодорий!
Но отец Диодорий обходился без нечистой силы, у него были другие, более земные информаторы. Каждое утро они встречали его на пороге божьего дома. Еще издали замечал он их терпеливо выжидающие фигуры.
Стоит себе такая бабка Христя или бабка Горпина — начищенная, умытая, вся будто светится. Все телесное, греховное далеко у нее позади: забыла, чем оно и пахнет! Встретит отца Диодория, склонится церковной свечой (под беленьким праздничным платком святое лицо, глаза смиренно потуплены, губы подковкой вниз) и промолвит ангельским голосом:
— Благословите, батюшка! — и тык-тык сухими губами в бархатную руку. А потом семенит следом за батюшкой и выкладывает все, что слышала, что видела. Все в ушко батюшке! Все, до мельчайших подробностей. А как же, ведь нелегок путь в рай, ой нелегок!
Обладая властью духовной, отец Диодорий пожелал и светской власти. Три года велась борьба между ним и сельским старостой, человеком крайне властолюбивым. Уже вскоре после того, как познакомились, он имел неосторожность сказать при крестьянах, когда отец Диодорий вмешался в разговор: