Дождавшись темноты, Микола отправился в дорогу. Прямо над головой волчьей стаей проносились тучи, гнались за месяцем. Он убегал от них, вырывался, безмолвно кричал, разевая рот на перекошенном от ужаса лице. Но тучи все-таки настигли его, навалились, подмяли под себя, и он, теряя силы, вынырнул из-под них раз, вынырнул второй… да и скрылся. И от этой молчаливой борьбы, от этого немого угасания ночного владыки жуткие тени ползли по земле, подкрадываясь ко всему живому, и уже, казалось, сама ночь заклацала волчьими клыками, хищно светя глазами.
В такие ночи совершаются преступления, проливается человеческая кровь.
Микола благополучно пробрался к дому отца Виталия. Только один раз, посреди села, встретились парни, возвращающиеся с посиделок. Шли тесной овечьей отарой, тихо переговариваясь, потому что эта темень и на них навеяла печаль. Прошли, протопали, покачивая островерхими шапками, — Микола, подождав, пока затихнут шаги, вылез из-под плетня и снова двинулся к цели.
Хата отца Виталия доверчиво белела стенами, темнела зажмуренными окнами. От нее веяло мирным покоем, покоем и сонным теплом, и все эти чудовищные тени обходили ее стороной, скрывались за другими хатами.
Микола постоял, прислушался. Было тихо, мертво. Еще более густая тьма окутала землю. Тогда Гайдук постучал в дверь.
За дверью кто-то зашуршал, зашаркал ногами, и раздался сонный голос:
— Кто?
— Я, — ответил Микола, наваливаясь телом на дверь.
— Кто «я»?
— Да это я, батюшка! Отец умирает, вот и послали за вами…
— Это ты, Микола?
Холодный пот вдруг росой выступил на лбу Миколы. Он дико оглянулся, ибо ему показалось, что он попал в западню, что его сейчас схватят за руки. Только тогда, когда отец Виталий нетерпеливо переспросил: «Микола, это ты? Что же ты молчишь?» — только тогда понял, что это случайное совпадение имен, и поспешно ответил:
— Я, батюшка, я!
Бряцнула щеколда, открылась дверь. В темных сенях показалась высокая белая фигура. Но тьма словно впитала в себя Миколу, он шагнул вперед и выстрелил раз, а потом и второй…
Отец Виталий еще какое-то мгновение стоял, а потом, застонав, упал к ногам Миколы. Несколько раз всхлипнул, как маленький ребенок, поерзал головой, словно поудобнее укладываясь, и занемел. Микола перескочил через убитого, шагнул в комнату. Навстречу ему бросилась еще одна белая фигура, словно отец Виталий воскрес и снова шел под пули…
Зинаида, утомленная дорогой, не слышала, как Гайдук стучал в дверь, как поднялся муж. Только когда раздались два поспешных, один за другим, выстрела, ей показалось спросонья, будто бы кто-то бросил два камня на железную крышу — трах! трах! С замирающим сердцем она поднялась, прислушалась и уже хотела разбудить мужа, когда вдруг из сеней донесся жалобный стон… Вскочила с постели и, путаясь в длинной ночной сорочке, побежала к двери. Она бежала и тогда, когда кто-то вырос перед ней на пути, кто-то лихой, недобрый, бежала и тогда, когда он протянул к ней руку и уже перед глазами злой звездочкой вспыхнул синий огонек, бежала и тогда, когда ей в грудь ударило словно тупым молотком, когда вдруг неизвестно куда делись и ноги, и руки, и голова, и все тело, и душа — осталось только сердце! — и она жила в этом сердце, и бежала, и бежала, и бежала…
А потом над ней сомкнулась тьма. Зинаида уже не бежала — лежала на полу посреди хаты, свернувшись калачиком, окровавленным колобком, который так и не докатился к своему мужу. А Микола, присвечивая фонарем, обошел ее, не смея переступить, стал шарить в письменном столе, в ящиках, проверяя, не оставил ли покойный донос на отца Диодория…
Доноса не было, и Микола, обыскав для уверенности еще и карманы мужской одежды, поспешно вышел из хаты. И будто унес вместе с собой из хаты все заботы и волнения. В хате снова воцарилась тишина, хата снова сомкнула глаза, уснула, и те двое тоже будто спали: один — в сенях, распластавшись на спине, вторая — посреди хаты, свернувшись калачиком, так, будто бы озябла и никак не могла согреться. Вот так они и спали, понемногу остывая, до самого утра и, наверное, спали бы и дольше, если бы от хаты к хате, с улицы на улицу не разнесся отчаянный женский крик:
— Ох, люди, батюшку убили!
Этот безумный крик, казалось, разорвал на куски утреннюю тишину, разнес, разбросал, замутил утреннюю прозрачность, и события в сонном еще селе будто начали катиться с высокой горы — все быстрее, быстрее, быстрее.
Застучали, забряцали щеколды, засовы, крючки, замелькали старые и молодые, мужские и женские лица, зазвучали звонкие и глухие, басистые и тонкие голоса. Все это слилось, перепуталось, перемешалось в тревожном движении, которое нарастало с каждым мгновением, охватывало самые дальние уголки села, и уже трудно было понять, уже нельзя было разобрать, что кричали эти возбужденные люди, поднятые спозаранку отчаянным женским криком: