— Ой, люди, батюшку убили!..
Они выбегали на улицы, и улицы наполнялись ими. Они будто становились уже, будто сжимались, лишь бы скорее протолкнуть людей вперед, к той площади, где стояла онемевшая хата. Люди сбегались к хате, а она была точно мертвая, жутко чернела пустыми впадинами окон, беззубой пропастью сеней. Люди толпились вокруг, боясь подойти ближе, а со всех концов все бежали и бежали. И над обнаженными головами, над пиджаками, сорочками, свитками, кофтами, над всей этой толпой, над всей этой массой жалобными воплями взметнулись скорбные женские голоса:
— Да за-а что-о-о?! Да за-а что-о-о же?
И когда церковный староста, тот самый, что когда-то наклюкался на именинах у покойного батюшки по самые уши и стал примерять шапку Оксена, когда этот столп веры Христовой, ближайший помощник и советчик убитого духовного пастыря, шныряя печальным челном среди людей, шепнул одному, шепнул другому, что он, мол, догадывается, очень хорошо догадывается, чьих это рук дело, только не хочет говорить, да и повел глазами в сторону сельсовета, слова его упали не на камень…
Поэтому и нет ничего удивительного в том, что толпа угрожающим, враждебным молчанием встретила своего председателя, развеселого морячка, который так легко уговорил отца Виталия уступить свои хоромы. Председатель пришел не один, как только он узнал об убийстве, тотчас направил гонца в Хороливку, и оттуда сразу примчались следователь и врач. Следователь, еще молодой, безусый, очень решительный, очень строгий и официальный товарищ, и пожилой, словно присыпанный пылью, врач, с потертым чемоданчиком в сухой, со вздутыми синими венами руке, в старомодном пенсне на тонком, с горбинкой носу, быстро прошли по безмолвному живому коридору, который тут же сомкнулся за ними, вошли в сени, закрыли дверь. И как только бряцнула щеколда, над толпой пронесся истерический женский крик:
— Да они же их резать будут!.. Ой, люди, что же оно тво-орится-а?..
— Резать… резать… — пронеслось в толпе. — Мало, что убили, теперь еще глумиться будут… Да пускай уже батюшку, а матушку-то за что?.. Матушку, кума, за что?.. За что же их резать?..
Моряк первым услышал эти голоса. Открыл дверь, остановился на пороге, широкоплечий, в бушлате, в бескозырке. Обвел людей строгим взглядом, громко спросил:
— Чего кричите?
— Вишь, еще и спрашивает! — донесся злой голос из задних рядов. — Убил, а теперь спрашивает!
Моряк приподнялся на носки, вытянул шею, чтобы увидеть, какая это контра крикнула, но разглядеть ему не дали женщины, — подстрекаемые этим выкриком, распаленные гневом, они двинулись на него визжащей, разъяренной стеной.
— Признавайся, сукин сын: за что ты убил нашего батюшку?
— Да отстаньте, бешеные! Кто его убивал?
— Не убивал?.. А резать кто будет?.. Не дадим издеваться над батюшкой!..
— Гражданки, успокойтесь!.. — пытался уговорить их моряк. Наконец, выйдя из себя, изо всех сил крикнул: — А ну-ка, тише! Варвара, чего рот дерешь, может, по тюрьме соскучилась?!
— А-а, по тюрьме! — словно кипятком обдали Варвару. — Так ты нас, сукин сын, тюрьмой пугаешь!.. — И подскочила к матросу да хвать с головы бескозырку. — Бейте его, антихриста, вон, видите, у него уже рога из лоба прут!..
И не успел моряк опомниться, как женщины налетели на него, вцепились в бушлат, полезли ногтями к лицу, к волосам, к глазам. Собравшись с силами, он рванулся, вырвался из разъяренной женской толпы, вскочил в сени, хлопнул дверью, заперся. И его счастье, что успел вскочить, — двери затрещали под ударами.
— Открывай!..
— Открывай, а то подожжем!..
— Не дадим резать!..
Тяжело дыша, моряк вытер с лица кровь, зашел в хату, мрачно сказал:
— Если не убежим, растерзают…
У сурового следователя лицо тотчас стало как у ребенка. Врач же быстро собрал разбросанный инструмент, спрятал в чемоданчик; пенсне так и подскакивало у него на носу.
Крик все увеличивался, а дверь все больше и больше трещала под безумными ударами, и только моряк хотел выглянуть в окно, как тяжелый кол трахнул по раме, стекла так и брызнули острыми осколками! Тогда председатель, уже не раздумывая, схватил табуретку, высадил ею другое, на противоположной стене, окно.
— Прыгайте, если жизнь дорога!
Первым вылетел следователь, борзым прыгнул и дал дёру, втянув голову в плечи. Следом за ним начал карабкаться врач, застарелая подагра мешала ему преодолеть подоконник. Морячок подсадил его так, что врач только мелькнул худыми икрами. Махнул и сам в окно.