— А вы чего стоите? Неудобно как-то: я сижу, а вы стоите. Садитесь, места всем хватит, — и пододвинулся немного, словно освобождая место.
И хотя женщины, совсем уже сбитые с толку, и не садились, топтались босыми ногами на месте, Гинзбург почувствовал, что между ним и толпой протянулась теплая нить. Пускай еще совсем тонкая и ненадежная, но это уже не так важно, — главное, что она была, существовала, эта нить, и он не даст ей оборваться.
— Не хотите?.. Ну что же, поговорим и так… А я уж воспользуюсь правом вашего гостя, посижу… Вы же не будете обижаться на меня за это?
И — дружелюбный, откровенный смех. Еще одна нить к женским сердцам!
— А теперь расскажите, что здесь у вас случилось. Только не все сразу… Кто тут у вас Варвара?.. Вы Варвара?.. Вот вы и расскажите…
Внимательно слушал Варвару, которая, возбуждаясь, переходила на крик, слушал и кивал головой, словно поддакивая, будто бы соглашаясь с ней. Когда Варвара умолкла, Гинзбург задумчиво провел рукой по непокорным волосам, уже другими, серьезными глазами посмотрел на женщин.
— Что же, давайте попробуем разобраться… Потому что я, к сожалению, лично не был знаком с вашим священником… Вы говорите, что он был очень хорошим человеком?
— Ангелом, а не человеком!
— Святым человеком!
— Да такого батюшки не было и больше не будет!
— И не выступал против Советской власти? — задал Гинзбург еще один вопрос.
— Не выступали… Ей-богу, не выступали!
— И в проповедях провозглашали, что раз всякая власть от бога, то мы, христиане, должны покоряться власти…
— Хотя она и от антихриста!
Гинзбург не мог не улыбнуться, услышав последнюю фразу, брошенную в своей святой простоте вон той старушкой: стоит, словно высохший опенок, подпираясь палкой, шамкает запавшим, сморщенным ртом, от которого давно уже веет могильной скорбью.
— И дом добровольно отдал под школу?
— Да, да, сами отдали, сами, никто их не принуждал!
— Так и на сходе сказали…
— Так что же это получается, товарищи женщины? — поднялся на ноги Гинзбург. — Ваш священник был прекрасным человеком, не выступал против Советской власти, даже больше того — призывал признать ее, подчиниться ей, добровольно отдал дом под школу, — а мы взяли да и убили его? Какой смысл нам было убивать такого полезного для Советской власти человека? Какая выгода от этого?.. Ведь неизвестно, кого пришлют на место убитого. Может, такого, что начнет молиться против Советской власти, подстрекать трудящихся. Немало еще есть таких служителей культа, которые спят и видят, как бы свергнуть власть рабочих и крестьян…
— А кто же тогда их устрелил? — защищалась уже Варвара.
— Вот для этого мы и приехали, чтобы выяснить и разобраться.
— Так они же резать их собирались!
— Не резать, а только пули вынуть. Есть у нас подозрение на одного бандита, — схитрил Гинзбург. — Но это подозрение надо подтвердить фактами…
— А зачем этому бандиту надо было убивать батюшку и матушку? Он же и перышка из чужой хаты не взял!
— А может, для того, чтобы подбить вас на выступление против Советской власти, — тут же нашелся Гинзбург. — Может, это не просто бандит, а замаскированный белогвардеец, агент мировой буржуазии, — ковал горячее железо секретарь укома. — Поэтому помогите нам выявить настоящего преступника, потому что мы не менее вас заинтересованы в том, чтобы докопаться до истины…
Гинзбург почувствовал, что он победил женщин, когда даже наиболее воинственно настроенные из них, такие, как Варвара, которая согласиться согласилась, но и до сих пор, вишь, не выпускает из рук своего трофея — помятой, потрепанной, с оборванными лентами бескозырки председателя сельсовета… Если даже такие женщины сказали как бы по принуждению: «Что же, если так уж нужно… Разве чтобы поймать этого бандита…» — когда и мужчины, успевшие вернуться к толпе, закивали чубатыми головами: «Что нужно, то нужно… А мы что же… Мы не против…» — только теперь секретарь укома ощутил, чего стоило ему это получасовое напряжение. И ему, который не мог переносить табачного дыма, вдруг захотелось закурить. Может быть, потому, что уж сильно дергалась правая щека, прямо-таки танцевала каждая жилка, может, потому, что дрожали руки, а может, и потому, что был разбит сверхчеловеческой усталостью и хотелось лишь одного — остаться одному, сесть под каким-нибудь деревцем, опереться о него спиной, закрыть глаза…
Похороны состоялись на третий день после убийства, в воскресенье, в ясный, погожий день. Печально бил колокол, терзая сердца, заливались слезами родные убитых. Съехалось духовенство отдать последний долг покойному, съехались и простые люди со всех окрестных сел — и из Хороливки, и из Шишак, и из Великой Богачки. Когда двинулись на кладбище, то похоронной процессии не видно было конца-краю. Люди шли поникшие, печальные, а над их головами плыло многоголосое пение священников, смешанное с сизым дымом ладана, рыданием женщин и протяжным звоном колокола. И оттого, что он звонил один, так, словно жаловался на свое печальное одиночество, еще сильнее брало за сердце, сжимало горло…