— Как знаете… Как хотите… — сказала мама, когда обратились к ней за советом, как делить. И затряслась в немом рыдании.
— Отстаньте! — гневно бросила Таня, когда спросили у нее. — Слышите? Отстаньте от меня!..
Из всего добра сестры она взяла бы только куклу — вон ту голубоглазую девочку с бархатным бантом, в полинялом от времени платьице. Да и то не сейчас, потому что еще и не остыла на могиле земля, согретая человеческими руками. А они…
Лиду она сейчас ненавидела. За ее громкие рыдания, за крик над гробом на кладбище, когда порывалась броситься следом за сестрой в могилу, а люди, плача, удерживали ее. («Интересно, действительно ли бы она так рвалась за сестрой в могилу, если бы не была уверена, что ее кто-то задержит?») А вернувшись с кладбища, посчитала поставленные на стол тарелки и чашки (а вдруг украдут). Заглянула во все закоулки, чтобы случаем чего-нибудь не забыть. И сейчас, не скрывая жадного дрожания рук, считает вон простыни, просматривает на свет, какая новая, а какая поношенная. Пускай бы уж Оксен… Оксен — чужой, а эта — своя, родная сестра!
Мама все время тянула руки к глазам, словно хотела убедиться, на месте ли они еще, и тогда тяжелые слезы выскальзывали из-под ее пальцев, падали на грудь. Таня прижимала к себе мать, шептала, словно ребенку:
— Ну, довольно, мама, довольно… Что же поделаешь, на то воля божья…
Сколько они просидели вот так — полчаса, час, три, — Таня не знала. Казалось, что время остановилось, будто его тоже зарыли в этой страшной яме, которая поглотила зятя и сестру; пространство все сжалось, свернулось в маленький серенький комок, полный мрачной безнадежности, беспросветной тоски. Таня смотрела на маму и думала, как ей, наверное, тяжело жить на свете. Одинокой, забытой всеми, а хотя и не забытой, так все равно одинокой: ведь они, дети ее, разбрелись кто куда и уже сами имеют детей, уже сами стали матерями.
А еще тяжелее терять детей. Смотреть на них, страдая от собственной беспомощности, прижиматься к ним, терзаясь собственным бессилием. Потому что нельзя ни умереть вместо них, ни хотя бы принять на себя их муки, которые им пришлось претерпеть перед своей смертью. Она пала бы перед спасителем ниц, благодаря его за то, что позволил бы детям умереть безболезненно, если уж захотел взять их к себе.
Спаситель?.. Какой же он спаситель, если не мог спасти Зину? Кому нужна была ее смерть? Кому? А вот эти мучения мамы? Только большая грешница заслуживает таких мук, чтобы искупить свои грехи! Но какая же мама грешница?..
Таня даже трясет головой, чтобы отогнать от себя богохульные мысли.
К счастью, тут заглянул Оксен.
— Мама уснули? — тихо спрашивает он, потому что Таня держит мать в своих объятиях, еще и голову ее положила на свое плечо.
— Нет.
— Уже пора бы ехать.
— Ехать? Куда ехать?
— Да домой же.
— Я не поеду. Поезжай один… А я с мамой… Я не могу сейчас бросить маму…
— Поезжай, доченька, я уж как-то одна… — откликается мать словно сквозь сон.
Но Таня возражает:
— И не выдумывайте, я поеду с вами!
Оксен, к удивлению, не возражает жене. Соглашается с тем, что Тане надо побыть с мамой. Ведь кто же утешит мать, если не родная дочь!
Был таким добрым и покладистым, хоть к ране прикладывай.
— Так я, Танюша, быстро съезжу домой, а потом вернусь и отвезу вас в Хороливку.
— Домой? — удивилась Таня. — Разве ты не можешь отвезти нас сейчас?
— Да мебель же, — объясняет Оксен.
— Ах, мебель! — вспоминает Таня.
Ее снова обжигает стыд, как если бы Зина была еще живая, а они, воспользовавшись ее отсутствием, ограбили ее.
— Да и Андрейка надо же привезти, — добавляет Оксен. — И мамину часть надо захватить, а так все не вместится…
— Хорошо, поезжай, — соглашается Таня. — Только обязательно возьми Андрейка.
Оксен возвратился вечером, когда солнце, отпылав жертвенным костром, ушло за горизонт, а небо поблекло и посерело. Высокие тополя возвышались черными, обугленными факелами, печальными угасшими свечами. Высоко в небе одинокой жаринкой догорала заблудившаяся тучка. Откуда она взялась? Как залетела туда, отбившись от своих пушистых сестер? Таня смотрела, как эта тучка все угасала и угасала, поглощаемая темной бездной. Еще минута, еще какое-то мгновение — от нее не останется и следа.