Так рыдайте, оркестры, звучите, медные трубы, горестно бейте, барабаны, раздирайте небо, салюты: идет неустанная борьба, собирается кровавый урожай!
Федьку пока что не суждено было вот так упасть на мостовую. То ли судьба не припасла еще доски для его гроба, то ли самой смерти надоел, играясь с нею в «поймаешь — не поймаешь», так надоел, что она, только завидев его нахальные усы, берет косу на плечо и, плюясь, уходит прочь, то ли дубленую его кожу уже не брала ни финка, ни пуля, — только сгниют все барабаны, позеленеют все трубы, покуда дождутся его похорон. Уже не один бандит, прошитый пулей Федька, «сыграл в ящик», уже не один мастер мокрого дела, для которого убить человека — что раз чихнуть, клялся-божился, что умрет, а все-таки намотает кишки Федька на свою финку. И он таки частично выполнял обещание — умирал, а Федько ходит по земле: идет и посвистывает полными, красными, жадными к жизни и женским поцелуям губами. Одет с иголочки, все на нем блестит, скрипит — глаз не оторвешь! Уж ему и доставалось от строгого начальства за это излишнее франтовство, влетало не раз, но все равно ничего не помогало. И начальство махнуло на него рукой. Тем более что Федько будто родился для самых опасных дел, самые серьезные операции всегда поручали Светличному!
В этот раз поручили Федьку обезвредить особенно опасную, неуловимую банду, которая стала кошмаром для начальника губмилиции: атаман банды взял себе за правило после каждого грабежа посылать ему письма.
Начинал всегда с приветствия, называя начальника коллегой.
— «Коллега…» Какой я ему, паразиту, коллега! — кипятился начальник, читая очередное письмо. — Ты только послушай, что он, сукин сын, пишет: «Исправляя ошибку Советской власти, мы вынуждены были сегодня экспроприировать еще одного буржуя-нэпмана. Нами изъято тысяча шестьсот двадцать семь нетрудовых рублей, трое золотых часов, пять золотых колец (одно с бриллиантом). Буржуй при этом очень переживал, но мои ассистенты прочитали ему популярную лекцию по политэкономии, и он успокоился: «Ишь, какие грамотные!..» Так что поздравляю вас с еще одним пролетарием — бывшим буржуем. Да здравствует мировая революция и вы, товарищ начальник, наш добрый защитник!..» Ах, паршивец! — синел от злости начальник. — Ах, паразит! Нашел защитника!..
Фыркал, точно кот, в седые усы, размахивал письмом перед Федором:
— А ты куда смотришь со своим уголовным розыском? Ждешь, пока этот бандит ославит нас на всю Украину?
— Я не жду… — начал было Федор, но тот не дал ему договорить:
— Вот что, Светличный, даю тебе две недели. Или ты приведешь мне этого «коллегу», или распрощайся с должностью! Потому что эти письма у меня уже вот где сидят! — похлопал себя по сизой шее начальник.
С тех пор прошла неделя, а Светличный все еще не выполнил поручения. Атаман банды, этот «экспроприатор», этот «коллега», оказался, черт возьми, очень сметливым человечком: ни разу не ночевал дважды в одном и том же месте, словно играя, ускользал от Светличного и теперь присылал письма не только начальнику, но и Федору, величая его своим надежным защитником.
Для Федора каждое такое письмо — острый нож в сердце! Утратил сон, похудел, стал раздражительным и сердитым — не попадайся под руку! Приходил домой на рассвете, коротко бросал: «Горячего чаю, покрепче!» — с жадностью выпивал несколько стаканов и тут же падал на диван, велев разбудить его точно в десять часов утра. Однажды Олеся, пожалев мужа, не стала его будить, и Федор, проснувшись в два часа, чуть было не избил ее. Опомнился лишь тогда, когда испуганно закричал сын. Опустил кулаки, заскрежетал зубами и выбежал из дому — точно дьявол, даже страшно глядеть!