…В день похорон Зины и Виталия Федор находился в пути, возвращался домой из очередной командировки. И в тот самый момент, когда под пение священников, под рыдания женщин два гроба опускали в могилу, Федько, который ничего не знал и не ведал об этом, хохотал, слушая веселые рассказы соседа по купе. А потом, насмеявшись до слез, сошел на станции в Полтаве — энергичный, веселый, бодрый, готовый с радостью обнять весь мир, всех вот этих людей, которые куда-то торопятся, почему-то суетятся, а он, Федько, возвращается после удачной командировки домой.
Больше всего он любил путешествовать. В поезде, на коне — безразлично, лишь бы подальше, лишь бы подольше, чтобы встречаться с новыми и новыми людьми, видеть все новые и новые картины. Цыганская кровь не давала покоя, все куда-то звала, призывала. Надо было родиться Федору цыганом: сел бы на облучке ободранной кибитки, подставил бы жгучему солнцу, обжигающему холодному ветру заросшую черными как смоль волосами оголенную грудь да и отправился бы странствовать по белу свету. От села к селу, от города к городу, по степям и лесам, и не было б конца-края этой дороге, и каждую ночь светили бы ему звезды, костер пылал бы перед его глазами, такой же неспокойный, подвижной и живой, как сам хозяин. Да что поделаешь, не суждена Федору цыганская судьба, занесла она его в милицию. Но и тут он не тужит: вишь как шагает по перрону, кося во все стороны своими черными, полными огня глазами! Заметил девушку, которая стояла возле расписания пригородных поездов записывая что-то, остановился. Девушка как девушка, сотни таких встречаются ежедневно на улицах, а Федьку кажется, что эта — самая красивая. Постоял, посмотрел на нее, а потом:
— Извините, вы не записали самого важного времени…
Девушка подняла на него удивленные глаза.
— Времени, когда мы с вами сегодня встретимся.
Улыбнулся, откозырял, зазвенел шпорами и пошел, а девушка еще долго глядела ему вслед. Так, словно порывалась спросить: «В котором же часу мы должны встретиться?..»
Но Светличный уже не услышал бы, если бы даже и звала его до самого позднего вечера: теперь другая русалка пленила его. Появилась перед ним так неожиданно, словно вмиг вынырнула из-под земли. Шла впереди, легко покачиваясь, в светлом летнем платье, в белых туфлях, с роскошной русой косой, уложенной вокруг головы, шла, как сказочная царевна, созданная всевышним на искушение и гибель всего мужского рода. У Федька так и дрогнуло сердце, так и загорелись глаза: она! Она, единственная, с колыбели желанная, в мечтах взлелеянная, всеми снами навеянная! Она, познав которую он уже не захочет смотреть на других женщин!..
А Олеся, Федя, а Олеся?
«При чем тут Олеся? — досадно морщится Федько, ускоряя шаг, чтобы нагнать незнакомку. — Олеся же дома… Олеся дома, а сколько еще пройдет времени, пока доберусь домой?» Он подкрутил усы, выпятил грудь колесом да дзинь-дзинь шпорами — обгоняет эту незнакомку. Обогнал, обернулся, вытаращил глаза.
— Федя! — Олеся так и потянулась к нему, чтобы обнять, прижаться, поцеловать. Но тут же опомнилась: ведь не дома! А Федько бессмысленно водил глазами, словно его ударили молотом по голове.
— Где ты была?
— Ходила тебя встречать.
— А чего же не встретила?
— Да и сама не знаю, Федя… Ждала-ждала возле выхода, уже все прошли, а тебя нет и нет. Я и подумала, что ты не приехал…
— Подумала, подумала! На перрон не догадалась выйти!
— Так я боялась разминуться с тобой, Федя!
Ревность, охватившая Федю, стала угасать. Олеся действительно вышла встречать его, а не кого-то другого. «Гм… гм…» — несколько взволнованно кусал он кончики усов, думая о том, как только что гнался за собственной женой, принимая ее за чужую. Бывает же такое!.. И, чтобы скрыть смущение, насмешливо спросил:
— И долго мы вот так будем стоять? Может, пойдем домой?
— Пойдем, Федя, — покорно соглашается Олеся.
Они идут по широкой улице, заросшей буйной зеленью, щедро залитой солнечными лучами, по удивительно чистой улице, с такими звонкими тротуарами, что каждый шаг эхом отражается в высоком хрустальном, лазурном небе, в этом широком шатре. Счастливая Олеся по-девичьи влюбленно смотрит на своего мужа, и для нее сейчас никого нет на свете, кроме Федька. Как ей хочется хотя бы прикоснуться к нему, если уж нельзя прижаться! Но ведь вокруг люди, стыдно на глазах у людей и грех перед богом. Она не хочет уподобляться городским вертихвосткам, бесстыдницам, что позволяют себе — даже смотреть противно! — брать на людях мужей под руку, виснуть на них, забывая о собственном достоинстве. Олеся скорее умрет, чем разрешит себе держаться так с мужем.