Олеся так и обмерла. Боже ты мой, каких еще гостей?
— Да вот тех… — озабоченно морщит лоб Федько, — которых я пригласил. Разве я тебе не говорил?
— Когда же ты мне говорил?!
— Гм… Ты смотри… А я почему-то думал, что говорил, — искренне удивлялся Федько. — Ну, теперь уже ничего не сделаешь, уже поздно…
— Сколько их хоть будет? — чуть не плача, спросила Олеся.
— Сколько? — Федько почесал затылок, удивленно посмотрел на жену. — Да что ты ко мне пристала — сколько да сколько! Что я их, чертей, считал?.. Сколько приедет, столько и будет! Может, десять, а может, двадцать…
— Двадцать! — ужаснулась Олеся. — Да чем же я их буду кормить?
— Зарежешь курицу…
— Батьку своего зарежь!.. Ты покупал ее, ты растил, что собираешься зарезать? Только и хозяйства, что десяток курей… Ребенок хоть какое-нибудь яйцо съест, а ты хочешь кур гостям скормить…
— Я же не говорю «зарежь всех», — пытался уговорить жену Федько. — Выбери пару, которые хуже всех несутся, да и зарежь…
— Так у меня рука на них не поднимется…
— Тогда режь петуха, если тебе кур жалко…
— Петуха? А курей кто, ты будешь топтать?
— Если надо будет, так и потопчу, — пробовал Федько отделаться шуткой, но жене, очевидно, было не до шуток.
— Не буду я резать петуха!
Федько начал сердиться. Грозно поднялись над переносицей брови, хищно загорелись глаза. Прежде Олеся сразу бы умолкла, уступила ему, но сейчас, ослепленная жалостью к хохлаткам, не видела, какая гроза нависла над ней. Олеся, раскрасневшаяся не менее, чем Федько, упрямо качала головой:
— Не буду!
— В последний раз спрашиваю: будешь?
— Не буду!
— Не будешь?
— Не буду!
Тяжело дыша, Федько стукнул кулаком по столу:
— А, не будешь? Моих гостей угощать не будешь?!
Ударил ногой в дверь, бешеным котом вымелся из комнаты.
Олеся так и обмерла, сердце сжалось, в груди похолодело.
Стукнула-грохнула дверь — Федько словно вылупился из чертового яйца, усы торчат, глаза метают молнии. Побегал-побегал по комнате, сел, достал папиросу. И, уже затянувшись, сказал, не глядя на притихшую жену:
— Иди выбирай, какие тебе понравятся!
У Олеси все так и оборвалось внутри. Выбежала из дому, бросилась к курятнику. Ой, горе мне! На усеянном перьями полу пестрой горкой лежали все куры, а сверху вверх лапами петух. Всем, всем свернул головы, ни одной не пожалел, душегуб!
До обеда плакала Олеся, ощипывая несчастных кур. Проклинала свою горькую долюшку, которая связала ее с этим бродягой, что уедет из дому, только его и видели. А ты, глупая жена, сиди выглядывай, надрывай свое сердце тревогой, проводи бессонные ночи в бесконечном ожидании, спрашивай у каждого комочка на дороге, живой ли, здоровый или, может, уже и на свете нет! Вот такая ей плата за ее верность и любовь! Видите ли, ему гости дороже, чем жена. Так оторви и мне голову и подай вместе с этими курами им на стол!..
Федько слушал-слушал, а потом надел фуражку, пошел в город. Вернулся только вечером. Увидев сына, который выкапывал возле ворот ямку, спросил:
— Где мама?
— Там, — указал занятый делом Ивась в сторону дома. — Кур, значит, потрошит? А не плачет?
— Плачет…
— Плачет, — сокрушенно произнес Федько и подергал себя за усы. — А спрашивается: из-за чего? Ну, свернул какой-то там курице голову, но они рано или поздно все равно подохли бы…
Взъерошил сыну волосы.
— Послушай, сынок, умное слово: вырастешь — не женись!.. Потому что на свете нет более капризного существа, чем баба. Всю свою душу за тебя отдаст, а из-за тряпки — повесится! Так что не женись, Ивасик…
Сынок вытирает повисшую под носом «козу» и не говорит отцу, послушается ли он его совета или нет. Федько же плетется в дом, где трудится заплаканная Олеся, обрабатывая своих хохлаток. Она все еще злится на своего мужа, полна обиды, поэтому Федьку ничего другого не остается, как сказать:
— Гостей завтра не будет.
— Как не будет?
— А так… Я им передал, чтобы не приходили…
Олеся, видимо от большой радости, начинает смеяться. Смотрит на курей, выпотрошенных, осмоленных, приготовленных к зажариванию, и горько смеется.
— Нет, — наконец произносит она, — такого, как у меня, муженька испокон веку не было и не будет!
— О, снова не угодил?
— А ты подумал своей головой, куда все это девать? Кто их будет есть?
— Так что, снова звать гостей?
— По мне, — махнула утомленно рукой Олеся, — приглашай хоть со всей Полтавы. Мне теперь все равно…
«Пересердилась», — обрадовался Федько, потому что не любил, страх как не любил, когда кто-нибудь долго сердится. Ну, вспыхнул гневом, ну, наломал дров, но чтобы налиться желчью, надолго затаить в себе злобу… Нет, этого не любил Федько у себя и не мог терпеть у других.