И, довольный, что ссоре пришел конец, протянул Олесе сверток, принесенный из города:
— Посмотри вот, что я тебе купил.
Олеся словно нехотя, будто по принуждению, развернула сверток и увидела действительно неожиданный, царский подарок.
— Федя, где же ты его достал?
Забыв о хохлатках, побежала к зеркалу, держа в руках отрез роскошного темно-бордового шелка.
— Где ты, Федя, взял?
Вертится перед зеркалом так и этак, прикладывает к себе, примеряет, и радужные краски отражаются в ее счастливых глазах.
— Ей-богу, всю получку всадил! Ну разве можно так тратиться!
А Федько стоит, довольный, в стороне, а Федько радостно поблескивает зубами — не сводит глаз с Олеси. Потому что она сама, очевидно, не догадывается, как похорошела от этого подарка, какой красивой стала.
День, который так печально начался и так счастливо завершился, не мог уйти в прошлое, не отмеченный каким-то необычным событием. И Федько, обняв Олесю, сказал ей на ухо:
— Давай сегодня заночуем в саду, под открытым небом… Как в ту первую ночь…
Накормив и уложив спать Ивасика, Федько взял у хозяев огромную охапку сена, а Олеся принесла одеяло, кожух и две подушки и постелила в саду, за домом.
Стояла тихая, волшебная ночь, когда все вокруг спит и не спит, замерло и движется, исчезает и появляется в туманном, рассеянном свете серебристой луны. Когда звезды опускаются на землю, огненными плодами повисают на ветках деревьев, а деревья возвышаются до небес. Когда самая непроглядная темень становится прозрачной, а прозрачность окутывается тьмой. Когда трудно разобрать, где кончается тень и где начинается вещь, которая отбрасывает эту тень, — даже они, кажется, все время меняются местами — тихо, бесшумно, беззвучно. Когда самый слабый отклик отдается трепетным эхом в самых дальних уголках, когда даже слышно, как взмахивает крыльями запоздавшая птица, возвращаясь в свое гнездо. Это была ночь, наполненная чарами, когда становятся мягкими самые черствые сердца и даже к старым, уставшим от житейской суеты людям возвращается молодость. И счастливы те люди, которые не задыхаются в такие ночи в тесных комнатушках-конурах, не утопают в подушках и перинах, а идут во двор, ложатся на землю и, раскинув руки, всем своим телом сливаются с окружающим миром. Молодыми, бодрыми, радостно-обновленными просыпаются они на рассвете.
Такие ночи выбирают влюбленные.
Федько лежал, заложив руки под голову, смотрел на небо. О чем он задумался? Какие мысли кружатся в его голове?
Какое-то легкое дуновение ветерка прикоснулось к его лицу, какое-то тайное движение, которое неизвестно откуда донеслось и куда улетит, но и оно не в силах вывести Федька из задумчивости. И даже Олеся, которая лежит рядом и смотрит на него, даже она не смеет отвлечь Федька от его мыслей. Она только глядит на него и думает, какой ласковой была к ней судьба, которая свела ее с Федьком, и что ни у кого, ни у кого на свете нет такого мужа.
Но вот Федько пошевелился, перевел взгляд на жену, и она, благодарная ему за эту ночь, за то, что он есть на свете, прижалась к нему, поцеловала в щеку и, не зная, как и отблагодарить его, еще раз спросила:
— Федя, так ты позовешь гостей?
— Позову, — неохотно ответил он, потому что в сию минуту, наверное, забыл о гостях и обо всем на свете, кроме этой ночи и деревьев над головой, луны на небе и золотистых звезд.
Потянулся, сомкнул веки. Она тоже закрыла глаза, погружаясь в сладкую дремоту, но даже во сне радостно ощущала на своей груди горячую, тяжелую руку мужа…
Вот так они и спали, убаюканные ночью, — вся земля была их колыбелью, которая тихонько покачивалась, и поскрипывали серебристые веревочки, привязанные к луне.
С утренней почтой пришло письмо от Тани.
— Смотри, от Тани! — радостно воскликнул Федько, вскрывая конверт. Он в это время брился, одна щека была намылена, а вторая уже блестела гладкой кожей. Мог бы прочитать письмо и потом, никуда бы оно не делось, но ему не терпелось узнать, что же пишет сестра.
Стал читать, и тотчас у него задергались брови, угасла улыбка. Федько растерянно посмотрел на Олесю, и она, почувствовав, что случилось что-то непоправимо страшное, тревожно спросила:
— Боже, что случилось?
У Федора еще больше задрожали губы, опустились плечи.
— Зину… убили…
— Зину?!