У Олеси что-то оборвалось в груди, закружилась голова, перед ее глазами поплыли стены. Она села на скамью, смотрела на мужа большими, полными ужаса глазами. А Федор снова поднес к глазам письмо, так близко поднес, словно сразу стал близоруким, прочитал еще несколько фраз и вдруг, словно ожегшись, отпрянул назад, трахнул кулаком по столу.
— Да неправда же! Неправда!..
— Что неправда?
Федько посмотрел на скомканное в руке письмо, перевел взгляд на жену, и что-то новое, мрачное и грозное, вспыхнуло в его глазах.
— Ты получала телеграмму?
— Какую телеграмму, Федя?
— От Тани!.. Признайся: получала?
— Да бог с тобой, Федя! — расплакалась Олеся. — Не видела я никакой телеграммы.
— Ну, пусть только узнаю!.. — скрежетал он зубами, сорвавшись со стула, стал бегать по комнате. — Пусть только поймаю!..
— Кого, Федя? — спросила сквозь слезы Олеся, но он ничего не ответил.
В тот же день Олеся собирала мужа в дорогу, в Хороливку. Просила, чтобы взял и ее с собою, но он велел ей оставаться пока дома. Хотела хотя бы проводить к вокзалу, но он и против этого возражал, торопливо поцеловал сына, бросил жене: «Ты же смотри!» — и вышел из дому.
И хотя был такой же ясный, солнечный день, как и вчера и позавчера, такие же звонкие тротуары и улыбающиеся люди на них, Федька уже ничто не радовало, наоборот, раздражало. Поэтому в вагоне он сразу сел к окну, отвернулся, чтобы не разговаривать с соседями. Только один раз и оторвался от окна, когда в вагон вошла старая женщина в крестьянской одежде. Вошла, робко села на край сиденья, поджала под себя ноги в старых мужских сапогах: ехала по железной дороге, по-видимому, впервые и чувствовала себя скованно, неловко.
Она выглядела так ужасно, словно только что поднялась из гроба: землистое лицо, глаз почти не видно — только тени.
Сосед по купе, сидевший напротив Светличного, мордастый, с толстыми, маслеными губами, с равнодушным любопытством спросил:
— Далеко, мамаша?
Старушка вздрогнула.
— В Хороливку.
— К родным, наверное?
— Сыночка ищу.
— Сына? — переспросил мордастый.
— Да. Как пошел, так и пропал. Нет и нет…
— Так что, он бросил вас, что ли?
— Да чего же бросил! — печально ответила старуха. — Чего бы ему бросать меня, если он у меня один… Как забрали на войну, ровно в воду канул… У людей уже давно вернулись домой, и поженились, и детей дождались, а моего все нет и нет… Так это мне один добрый человек посоветовал поехать в Хороливку, — может, там что-нибудь о нем знают…
— Кого же вы там, мамаша, спрашивать будете?
— Да добрые люди подскажут.
— Зря едете, только напрасно деньги выбросите. Коль уж сын до сих пор не вернулся, считайте, уже и не вернется… Да-а… долго ждете сына, долго…
— Ох, милые, мать и из могилы сыновей будет выглядывать!
У Федька комок подкатился к горлу от этих слов старушки. Снова отвернулся к окну, повел плечами, откашливался, а все время думал не о покойнице сестре, не об убитом зяте, а о родной матери, одинокой, брошенной, забытой…
«На какие поезда вы садитесь, мама, чтобы найти своего непутевого сына?.. Да, не так как-то оно все получается, — хмурит брови Федько. — Давно надо было бы взять маму к себе. С кем же ей и жить, если не со мной!.. А все из-за этой распроклятой жизни! Не успеешь и место нагреть, а тебя уже перебрасывают на другое!»
…Родной дом встретил его маленькими окошками: все мигал ими, все присматривался, все никак не мог узнать, кто же пришел, не мог поверить, что этот загорелый, усатый, налитый силой мужчина и есть Федя. И даже мать, которая в это время вышла на крыльцо, словно не узнала сразу сына: стояла, трясла седой головой, пристально смотрела на него своими старческими выплаканными глазами. И только тогда, когда он взбежал на крыльцо, когда протянул к ней руки и глухо сказал: «Здравствуйте, мама!» — только тогда, кажется, и узнала его, прильнула к широкой груди сына, задрожала в безмолвном рыдании. Обнимая одной рукой мать, второй гладя ее седые волосы, Федько даже не пытался утешать ее: знал, что тут слова не помогут — эти бледные, немощные тени человеческих чувств…
Вечером, наговорившись вдоволь, сели за стол. Еще днем Федько хотел сходить в уком, в ГПУ и узнать, не поймали ли убийцу, но мать не пустила его:
— Побудь, сынок, со мной хоть один день. Потому что как уйдешь, только тебя и видела… Ты не знаешь, сынок, как тяжело мне оставаться одной…
И Федько остался. Сходили с матерью на кладбище — проведали отца и дедушку. Мать едва дошла, все останавливалась, отдыхала.
— И за могилками больше нет сил ухаживать, — жаловалась она сыну. — Уже и отец твой стал сниться мне каждую ночь. Войдет в дом, встанет возле постели и толкает меня потихоньку в плечо: «Варя, проснись… Варя, вставай…» Я будто бы проснусь, сяду, смотрю на него, а он ко мне с упреком: «Вишь, спишь, а чтобы могилку мою убрать, на это у тебя времени нет!» Гляжу я на него, хочу сказать, что не времени, а сил уже у меня нет, но не могу молвить и слова. Вот так и сижу одна темной ночью… Ох, сынок, не дай боже до такого дожить!