— Как вы сюда попали, барышня?
У отца Диодория отлегло от сердца: бог услышал молитву своего верного слуги и спас его в последнюю минуту.
— Это моя дочь… — отвечает он за Верочку, окончательно овладев собой. — Моя Вера.
— Но чего она здесь?
— Она всегда спит на чердаке… Летом спит, — поправляется отец Диодорий.
— Почему же вы клялись, что тут никого нет? — все еще допрашивает Ляндер.
— Потому что вы заморочили мне голову и я забыл даже о родной дочери.
Теперь уже отец Диодорий, убежденный в безграничной милости божьей к его особе, молит, чтобы спас Гайдука. «Не о себе молю тебя, господи, а о нашем святом деле!..»
Господь и тут не отвернулся от него: хотя сотрудники ГПУ обыскали все подворье, но ничего не нашли.
Когда он проводил их за ворота, когда запер дверь и вошел в дом, перед ним, точно привидение, стоял Микола, — мокрый, грязный, с пистолетом в одной руке и сапогами во второй, он все еще, казалось, не верил, что смерть прошла стороной.
— Вы точно знаете, что они ушли?
— Да я же за ними, проклятыми, ворота закрыл и запер! — начинал уже сердиться отец Диодорий. — А ты где от них прятался?
— За трубой лежал. — И, сев на скамью, стал обуваться.
— Пойдешь? — спросил отец Диодорий.
— Пойду… И так уж чересчур загостился у вас…
— Погоди, матушка тебе хоть хлеба на дорогу даст.
Пока матушка ходила в кладовую за салом, хмурый отец Диодорий во все глаза глядел на Миколу.
— Чего вы так вытаращились на меня?
— Так, — ответил отец Диодорий. Походил по комнате, нервно ломая пальцы, потом остановился перед гостем, который сидел все еще на скамье, и, с трудом выдавливая слова, спросил: — Вера… к тебе ходила?
Микола долго не отвечал. Все поправлял сапоги, показывая покрасневшую шею. Наконец неохотно признался:
— А то к кому же…
Отец Диодорий даже покачнулся. До этого момента он лелеял надежду, что Верочка легла в эту постель, чтобы спасти его, своего отца. Обжигая глазами крепкую шею Миколы, он с ненавистью сказал:
— Не могли… чтобы по закону!
Микола поднял голову, точно волк, оскалил зубы:
— Какого еще закона вы от меня хотите?.. Я сам живу вне закона! Видели, как за мной охотятся? Окружают, точно бешеного волка… Поймают — убьют и зарывать не станут. Вот так где-то и сгнию в яру…
Поднялся, притопнул ногой, словно хотел убедиться, хорошо ли натянул сапоги, стал перед отцом Диодорием — широкоплечий, сильный, крепкий, такого так просто не собьешь с ног! — со скрытой угрозой сказал:
— А Верочку не смейте наказывать! Если бы не она, неизвестно, где бы мы с вами сейчас были. — И, внезапно осветленный теплым чувством, с незнакомым, кротко-печальным лицом, словно говорил сам с собой, добавил: — Любит она меня… Да и я ее, кажется, люблю… Вот настанут другие времена, вернусь хозяином, поведу ее под венец… Тогда, батюшка, и отчитаете нам все наши грехи — вольные и невольные…
IV
Еще далеко было до вечера, когда Володя Твердохлеб стал собираться в клуб. Надел новый-новехонький костюм полувоенного покроя — гимнастерку и галифе, обул добротные ботинки на такой твердой кожаной подошве, которой и износа не будет. Опоясался портупеей — ремень туда, ремень сюда, — стал посреди комнаты, как картинка, как новый гривенник! Провел под туго затянутым поясом пальцами, еще раз пожалел о том, что так ему и не удалось выклянчить у Василя нагана. Если бы еще кобура с наганом на боку, Володя был бы совсем счастливым человеком!
Снял с полки новую фуражку, тоже защитного цвета, подошел к небольшому зеркалу, вмазанному в стенку, долго примерял, стараясь надеть так, чтобы не выглядывал ни один волос, чтобы сидел тот «главный убор», как говорил дед Хлипавка, строго, по-деловому. Это пусть парни начесывают пышные чубы, чтобы выглядывали из-под картузов и шапок, пускай цепляют над козырьками красные цветы, — Володя этого делать не будет. Потому что он не просто сельский парень, у которого только и забот, что шляться по улицам да — кахи, чернявая! — затрагивать встречных девчат, а секретарь комсомольской ячейки, вожак молодежи, надежда и опора партии.
— Что это ты, Максим, в праздничную одежду вырядился? — спросила слабым голосом мать.
«О, снова Максим! — даже поморщился Володя. — Сколько им ни говори, сколько ни толчи, а они все равно — Максим да Максим!» Однако сдержался: мать больная, вот уже третий день, как не поднимается с постели, — горит голова, и жжет в груди. Должен был привести врача, того, который сегодня приедет из Хороливки читать лекцию.