— Хотя бы поскорее отпустила меня эта проклятая болезнь, я тебе борща и каши сварила бы. А то совсем отощаешь у меня. И так, видишь, одна кожа да кости.
— Какие там кости! — возражает Володя. — Пусть у вас обо мне голова не болит, больше о себе думайте.
— Как же, сынок, не думать? А о ком же тогда заботиться, о ком же думать, как не о тебе?
— Ну, я пошел.
— Иди, сынок, иди, пусть тебя бог бережет!
— Может, вам что-нибудь нужно?
— Спасибо, сынок, у меня все есть… Разве что набери в кружку свежей водички, а так больше ничего не нужно.
Володя черпает полную кружку воды, осторожно ставит ее возле матери. Смотрит на нее, похудевшую, осунувшуюся, ласково говорит:
— Вы тут не очень скучайте, я скоро приду.
Мать хотя и знает, что сын придет в полночь (всегда так бывает, она уже привыкла), все же благодарна ему за эту святую ложь. Смотрит на Максима, и ей как бы легче становится.
— Иди, сынок, иди, не думай обо мне. Я уж тут полежу одна, лишь бы тебе было весело…
И Володя выходит из хаты.
Прозрачная предвечерняя пора встречает его торжественной тишиной. Задумчиво лежат поля, кутаются в тени, словно в теплые одеяла, готовясь ко сну, а над ними уже остывает раскаленное в течение дня небо. И луна какой-то диковинной рыбой выплывает из лазурной глубины небес, чуть-чуть мелькает сквозь толщу воды серебристой чешуей. А у самого горизонта огромной багряной вершей повисло солнце.
Володя перевел взгляд на село, которое раскинулось перед ним, пересеченное живописной извилистой рекой. Там и река-то курице по щиколотку, воробью по колени, а смотри, какие роскошные луга, напоенные ею, зеленеют по обоим ее берегам! Да еще и вербы обступили ее — пьют не напьются, хвалят не нахвалятся чистой родниковой водой.
А вдоль левад — усадьбы. И длинные улицы, и высокие тополя, яворы да осокори — все это окутано такой прозрачной тишиной, что даже грудь щекочет от нее, мятным холодком веет на сердце! Все словно замерло, утомленное дневным трудом, погрузилось в дремоту…
Но вот сильно хлестнула плеть, и на улице, возвращаясь с пастбища, показалось насытившееся стадо, — село тотчас ожило, наполнилось шумом. Стадо растекается живой рогатой рекой, неторопливо, важно пережевывая жвачку, разливая запахи съеденной травы и парного молока. То одна, то другая корова отрывается от этого пятнистого потока, заходит в настежь открытые ворота, а там уже ее ждет хозяйка с чистым, как солнце, подойником, сама такая же чистая, в белом легоньком платке. Пройдет несколько минут — и от коровника к коровнику, от двора к двору, по всему селу зажурчит, зазвенит, запоет густыми белыми струйками ароматное молоко…
Вдохнув полной грудью воздух, Володя направляется к центру, стараясь не запылить ботинки. Еще издали увидел он Ивана Ивасюту — шел ему навстречу с двумя парнями. Один из них щелкал семечки, выплевывая через губу шелуху, второй лениво бренчал на балалайке. Иван тоже заметил Володю, потому что остановился, а потом снова пошел вперед вместе со своими дружками. Только тот, что грыз семечки, теперь уже сунул руки в карманы, а второй вскинул балалайку на плечо, словно палку перед дракой.
У Володи мгновенно напряглось тело, а под фуражкой, на шраме, который остался после того, как его угостили колом, задрожал, забился больной живчик. Сжав изо всех сил кулаки, стиснув зубы так, что желваки выступили на побледневших щеках, Володя шел прямо на Ивана, шел, не собираясь уступить дорогу.
Сошлись, скрестились взглядами, остановились. Володя еще больше побледнел, Иван же протянул к стоявшему слева парню руку, сказал, не отрывая взгляда от Твердохлеба:
— Дай семечек.
И стал щелкать семечки, сплевывая Володе под ноги. Стоял несколько лениво и небрежно, картинно расправив плечи, — хозяйский сын, заводила на посиделках, злейший враг Володи. Темно-зеленый суконный картуз с лакированным козырьком, чуб, начесанный на один поблескивающий остро и насмешливо из-под него глаз, черный суконный пиджак поверх вышитой сорочки, хромовые сапоги с твердыми голенищами и как бы в завершение, как последний аккорд праздничного наряда, как предмет особой гордости — новенькие резиновые галоши, глубокие, блестящие, с ребристой подошвой.
Ивасюта выставил ногу так, чтобы ослепить, «сничтожить» окончательно Твердохлеба невиданной до сих пор обувью, окидывая его презрительным взглядом. Иван всем своим видом напрашивался на драку, но Володя сдержал себя. Изменившись в лице, он сурово сказал:
— А ну-ка, отойди!
— Иди, кто тебя не пускает! — вызывающе произнес Иван, а два его дружка еще ближе подошли к нему, явно преграждая путь Володе.