— И не вычитаете, — отвечает Гинзбург. — Я уже говорил вам, товарищ: колхозы — дело добровольное. Никто вас туда силой не будет принуждать идти…
— Вот-вот! По принуждению лишь черти плодятся!
— И товарищ Ленин всегда выступал против голого администрирования в этом важном вопросе, — продолжал Гинзбург. — В колхоз пойдет тот, кто на собственном опыте убедится, что там выгоднее и легче хозяйничать… Вот построим могучие заводы, выпустим сто тысяч тракторов, вооружим ими село, вот тогда вы собственными глазами увидите, чей конь лучше тянет, коллективный или единоличный…
— А сколько будет сил в этом железном коне?
— Пятнадцать, а то и двадцать лошадиных сил!
— Ого! Как понесет — и с воза вытряхнет.
— С единоличного вытряхнет, а на колхозный подсадит… А вы, пожалуйста, покажите мне завтра своего соседа, я ему хорошенько уши надеру, чтобы не болтал чепухи…
— Покажу, почему бы не показать, — согласился мужик Пилип. — Там такое уедливое и занозистое, что ему только дай волю…
— А ты сам каким был в молодые годы? — бросил кто-то из темноты. — Забыл, как эконома голой ж. . . на стерню посадил?
— Когда это было?
Расходились, выяснив все вопросы и вопросики. Гинзбург брел к своей постели — в овине на сене или просто под открытым небом на возу, ложился, потягивался так, что сладко похрустывали усталые косточки, и тотчас погружался в крепкий сон земледельца, сон без всяких сновидений, неуместных прихотей.
Просыпался, едва начинало сереть. Выскакивал из согретой за ночь постели, бежал к колодцу, обливался холодной водой — только ахкал да фыркал, растираясь жестким, из сурового полотна, рушником. Шел в хату, которая приветливо встречала его светлыми окошками: там уже встали и готовились завтракать. И потом на весь день снова за работу. Чтобы не оставалось свободной минуты для размышлений.
Только на восьмой день Гинзбург приехал к Василю Ганже. Хотя Ганжа и приглашал секретаря к началу жатвы, но когда Ольга сказала, что Гинзбург очень занят и приедет позже, Василь даже обрадовался, хотя и не подал виду. Не мог не почувствовать облегчения, потому что не знал, как смотреть Григорию в глаза, если бы тот надумал приехать сразу, в первый день жатвы. Потому что Марта, услыхав, что Ганжа женится на женщине из города, на стриженой шлюхе, словно взбесилась — выбежала с ухватом на свое поле и разогнала всех косарей.
— Уходите, скройтесь с моих глаз, будьте вы прокляты вместе со своим тозом и с вашим антихристом!..
— Тьфу на тебя! — отбивались, наставив косы, мужчины. — Да ты что, белены объелась? Мы тебе, дура, помогать пришли…
— Не нужна мне ваша помощь, идите к этому бродяге!..
Так и прогнала со своего поля.
Ганжа пошел к ней, чтобы уговорить ее, но она не пустила его в дом. Напрасно он стучал в окно — слышал лишь глухое рыдание, словно кто-то причитал по покойнику. А позже, как на грех, приперся к Марте Пантелеймон Иванович, ходил из хаты в хату — переписывал детей школьного возраста. Как его встретила Марта, никому не рассказывал, только выбежал из хаты, точно его облили кипятком. Вернувшись в школу, сказал, подавляя злорадство (Ольга теперь была завучем школы, товарищ Ольга, а не он!):
— Марта Лисючка сказала, что не пустит своих детей в школу. И ноги их там, сказала, не будет!
Ольга отвернулась к окну, пряча от своего коллеги глаза. Не спрашивала, почему Марта не желает пускать детей в школу: ей было известно все. В первую ночь, на казацкой могиле, Василь открыл ей свою душу. И хотя ей нелегко было слушать его исповедь, не раз порывалась зажать ему рот рукой, крикнуть: «Замолчи!» — однако не оттолкнула, понимала, что ему было тяжелее.
Долго смотрела в окно товарищ Ольга, потом повернулась, бледная, решительная, спокойная.
— Что же, придется мне самой сходить к Марте.
— Не ходите! — бросилась к Ольге жена Пантелеймона Ивановича. — Она же вас поедом съест!